Великая французская революция » Публикации » Революционный трибунал. Гл.11.

Революционный трибунал. Гл.11.

РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ТРИБУНАЛ
в эпоху Великой французской революции


Воспоминания современников и документы
Редакция проф. Е.В. Тарле


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.
Дело Эбера

Весною 1794 года Робеспьер решил при помощи послушного своего орудия — революционного трибунала — расправиться с возможными своими врагами как «слева» (с Эбером и эбертистами), так и «справа» (с Дантоном и Камиллом Демуленом, находившими чрезмерною жестокость террористической политики. Вот как рисуют документы первый из этих процессов2).

1

1-го жерминаля начался суд над Эбером и его сторонниками. На скамье подсудимых было двадцать человек:

1. Шарль-Филипп Ронсен (сорока двух лет), генерал революционной армии;

2. Жак-Рене Эбер (тридцати пяти лет), заместитель национального агента при парижской коммуне;

3. Франсуа-Никола Венсан (двадцати семи лет), главный секретарь военного департамента;

4. Антуан-Франсуа Моморо (тридцати восьми лет), книгоиздатель-типограф, заведующий парижским департаментом;

5. Фредерик-Пьер Дюкроке (тридцати одного года), бывший парикмахер и комиссар по делам о скупщиках;

6. Жан-Конрад Кок (тридцати восьми лет), уроженец Гейсдена (Heusden) в Голландии, банкир;

7. Мишель Ломюр (шестидесяти трех лет), бывший полковник-пехотинец, губернатор Пондишери и, наконец, бригадный генерал;

____________________________________________________

1) Записка эта датирована флореалем года II.

2) Wallon, III, 45—62.

- 35 -

8. Жан-Шарль Буржуа (двадцати шести лет), чиновник военного министерства и начальник вооруженных си л своей секции;

9. Жан-Батист Мазюель (двадцати восьми лет), бывший сапожник, начальник эскадрона революционной армии;

10. Жан-Батист Лабуро (сорока одного года), медик и первый секретарь в совете здравоохранения (его доклад, найденный в бумагах Робеспьера, заставляет думать, что он играл роль шпиона в этом деле);

11. Жан-Батист Анкар (пятидесяти двух лет), чиновник департамента в отделении розыска эмигрантов;

12. Аман-Юбер Леклерк, бывший начальник дивизии в военном отделе;

13. Жакоб Перейра (пятидесяти одного года), табачный фабрикант;

14. Мария-Анна Латрэй, жена Кэтино (тридцати четырех лет);

15. Анахарсис Клоотц (тридцати восьми лет), уроженец Клева, бывший депутат национального конвента, писатель;

16. Франсуа Дефье (тридцати девяти лет), виноторговец из Бордо;

17. Антуан Декомб (двадцати девяти лет), бывший пирожник, секретарь секции Прав Человека;

18. Жан-Антуан-Флоран Арман (двадцати шести лет), учащийся школы хирургов;

19. Пьер - Юльрик Дюбюиссон (сорока восьми лет), писатель;

20. Пьер-Жан-Бертольд Проли (сорока двух лет), уроженец Брюсселя, бывший негоциант, в настоящее время без определенных занятий».

Обвинительный акт гласил:

«На основании многочисленных допросов подсудимых и изучения документов и улик1) явствует, что никогда еще не существовало против суверенитета французского народа и

____________________________________________________

1) В деле (Архив, W 339, дело 617) не имеется никаких допросов подсудимых.

- 36 -

его свободы заговора, более ужасного по своей цели, более обширного и более значительного по своим связям и разветвлениям».

______

Далее указывалось, что заговорщики готовились восстановить деспотизм и тиранию, лишить народ продовольствия и перебить из числа народных представителей наиболее энергичных и наиболее горячих защитников свободы.

Новый тиран должен был получить титул великого судьи, а национальное представительство уничтожено. Во главе заговора стояли иностранные державы, действовавшие через подсудимых, роли которых были распределены. Так, Ронсен и его помощник Мазюель, посещая тюрьмы, составляли списки заключенных, которые могли помогать им; Эбер и Венсан должны были доносить на патриотов:

«Мы видим, как эти самые заговорщики и их соумышленники — Моморо, Дюкроке, Лабуро, Анкар и Буржуа предлагают поднять отцеубийственную руку на то, что всего священнее, на права человека, и закрыть их погребальным покрывалом. Мы их, наконец, видим во всех общественных и частных местах, где они порочат национальный конвент, клевеща на самых энергичных патриотов, осмеливаясь даже называть их людьми истасканными...; равным образом и с преступным упорством они клевещут на членов комитетов общественного спасения и безопасности и, одним словом, позволяют себе требовать обновления национального собрания».

Обвинительный акт особенно подчеркивает вопрос о продовольствии, зная, как болезненно должно реагировать на него парижское население:

«Следует приписать этому плану заговора маневры, пущенные в ход Дюкроке, его агентами и соумышленниками, чтобы всеми мерами стеснения воспрепятствовать поступлению продовольствия: они грабили продавцов, вырывали товары из рук покупателей, давали портиться одной части продовольствия, незаконно захваченной ими, и присваивали себе другую часть».

На первом плане у них стояло подавление Парижа при помощи голода; а для того, чтобы держать его в страхе, Венсен желал довести революционную армию с 6000 до 10000 человек;

- 37 -

ибо «он выражал желание стать Кромвелем, хота бы это было на двадцать четыре часа». В том же духе работали и другие заговорщики. Венсан, напр., говорил, что он разрядит куклы в костюмы народных представителей, поместит их в Тюильри и скажет народу, приглашенному на это зрелище: «Взгляните на ваших прекрасных представителей; они проповедуют вам простоту, а зато как наряжаются сами!» Иные распространяли зажигательные прокламации и памфлеты на базарах и рынках, призывая народ к восстановлению тирании:

«Они требовали открытия тюрем, чтобы увеличить число своих сторонников и добиться более быстрого и верного истребления народных представителей. С этой целью переодетые патрули должны были перерезать граждан караульных у мест заключения; государственное казначейство и монетный двор должны были стать первой добычей заговорщиков и их сотоварищей».

Далее, обвинительный акт говорит: «Моментом возникновения этого заговора было издание конвентом сурового декрета против заговорщиков и о передаче их богатств неимущим; таким способом заговорщики, преступления которых должны были превзойти даже преступления деспотов, объединившихся против французского народа, предполагали восстановить тиранию и уничтожить, если только возможно, свободу, которую они, по-видимому, защищали только для того, чтобы вернее убить ее». Дальше следовало заключение.

Если судить по обвинительному акту, то заговор был ужасен, но доказательства, которыми хотели подтвердить его, были совершенно голословны, а прения не внесли ничего определенного. Были, правда, данные, указывавшие, что подсудимые критиковали власти предержащие. Но ведь это были не аристократы, а патриоты, не лишенные права критики. Правда, Венсана обвиняли в получении взятки в 40000 ливров за принятие негодных продуктов в военное ведомство, а также в краже серебряных блюд и приказ заточить в тюрьму того, кто обвинял его в воровстве. Правда, Эбера винили в

- 38 -

том, что он заложил в ломбард рубашки, воротники и матрасы, которые ему одолжили в дни его бедности. Но ведь их судили не за такие пустяки, а по обвинению в контрреволюционных преступлениях!

Ронсена и Венсана обвиняли в том, что они говорили о заговорщиках внутри конвента. Но об этом говорили все, и если Ронсен высказывался о необходимости гильотинировать Фабра д'Эглантина и Филиппо, то ведь это и было исполнено Робеспьером в очень скором времени. Разговоры Ронсена о восстании также не имели большого значения, так как в клубах толковали о восстании как о панацее от всех несчастий, да и в декларации прав признавалось право восстания.

Венсан требовал установления революционных законов, находя недостаточно революционным и революционное правительство, и закон 17-го сентября, и самый трибунал, перед которым ему пришлось теперь появиться.

По словам свидетеля Дюфурни, Ронсен и Венсан желали убить отечество. Вся разница была лишь в способах и времени. Венсан желал выждать, когда патриоты лишатся всякой власти, тогда их можно будет перехватать по одиночке; и тогда будет чрезвычайно легко установить их виновность, так как все они запускали руку в карман.

Ронсен, как уже указано, хотел быть Кромвелем на двадцать четыре часа. Председатель клуба кордельеров, Моморо, поддерживал Венсана во всех его крайних требованиях. Анкар желал действовать быстрее. Он говорил, что надо срубить 80.000 голов, а на указание, что это трудно достижимо путем революционного трибунала, он ответил: «Это несущественно, лишь бы они слетели». Он говорил только о крови и грозил поразить кинжалом всех, кто будет против восстания; под возбуждением же он разумел резню 2-го сентября. Вначале он оправдывался, говоря, что он собирался проливать кровь только аристократов, а потом заявлял, что вообще ненавидит вид всякой крови.

Перейра, хвастая тем, что произвел переворот 31-го мая, сожалел, что он был недостаточно полным и рассчитывал на совершение другого переворота.

- 39 -

Ломюр, которому говорили о необходимости установить единение между патриотами, сказал: «отрубивши пять или шесть голов». Он указывал, что говорил о пяти иди шести головах между прочим,

Дефье, обвинявшийся в получении денег от Лебрена и в словах, что надо брать деньги от интриганов и посмеяться над ними, признал и то, и другое, заявляя, что «он не видит в этом ничего преступного». Один ив свидетелей показал также, что Дефье отрицательно относился к нравственности и что идеалом его республики была животная грубость (bestalite).

Клоотц именовал себя гражданином всемирной республики. Когда ему заметили, что его система всемирной республики является глубоко обдуманным вероломством, дающим повод объединению коронованных голов против Франции, он ответил на это:

«Что всемирная республика относится к естественному порядку вещей; что он мог говорить о ней, как аббат из Сен-Пьера о мире всего мира; что, кроме того, его нельзя подозревать в том, что он сторонник королей и что было бы чрезвычайно странно, если бы человек, подлежащий сожжению в Риме, виселице в Лондоне, колесованию в Вене, был гильотинирован в Париже».

Далее следует отметить комиссара парижской коммуны по продовольствию, Декомба, который осмелился говорить народному представителю Ш.Гарнье: «Ты — человек, и я тоже человек», и комиссара по делам о скупщиках Дюкроке, обвинявшегося в том, что он остановил одну повозку, вытащил из нее тридцать шесть яиц, кролика, индюшку и рыбу и велел их продать.

Проли и Дюбюиссон обвинялись в желании устрашить конвент рассказом о намерении Дюмурье идти на Париж. А так как они в этот критический момент рекомендовали единение партии, то их и произвели в сторонников Бриссо.

Наиболее авторитетным и беспристрастным свидетелем был Вестерманн. Он показал, что Ломюр говорил с ним о заговоре, но не одобрял его. С Коком он

- 40 -

был знаком в Бельгии, и тот вел себя там хорошо. Кок желал познакомить его с Эбером, указывая, что тот «зол и всемогущ», но Вестерманн уклонился от этого знакомства. Зато его показания против Ронсена были очень неблагоприятны для последнего, особенно когда он говорил, что война в Вандее была войной интриг и что в затягивании ее виноваты генералы, не желавшие ее кончить, и что этими интриганами были Ронсен и Россиньоль.

Интересно присутствие среди всех этих лиц вдовы полковника Кетино, казненного 26-го вантоза, и воспитанника школы хирургов Жан-Антуана Армана. В обвинительном акте ничего не говорится о них. Из показаний хозяйки отеля, в котором они жили, видно, что вдова полковника жаловалась на декрет, запрещавший свидания с заключенными по делам о заговоре, почему она и не могла навещать своего мужа, сидевшего в тюрьме Аббатства. Что касается Армана, то он передавал офицеру Вендилю разные слухи, и тот на суде изложил все слухи о предполагаемых заговорах и проектах заговорщиков: тут были и фальшивые патрули, убийство Анрио и его штаба, взлом ворот тюрьмы Аббатства и открытие тюрем, захват монетного двора, Нового моста, ратуши и др., и др., — словом, масса всяких слухов, которые, к тому же Арман решительно опровергал.

Следует заметить, что и Анрио, на которого будто бы готовилось покушение, был сам заподозрен в принадлежности к заговорщикам, подозревали и Паша, но оба они имели слишком высоких покровителей в комитете общественного спасения, и на суде не позволяли касаться их имен. Во время процесса Фукье-Тенвиля выяснилось, что в деле Эбера «всякий раз, как имена этих лиц упоминались свидетелями, Дюма прерывал их, говоря, что о них не может быть и вопроса, или восхвалял их». В протоколе процесса Эбера упоминается подобный случай вмешательства председателя в прения:

Председатель говорит о коварной ненависти, выдвигающей на первый план имя Паша по соображениям, всю черноту и всю жестокость которых следует почувствовать;

- 41 -

говорит также о проекте убить Анрио, которого считали невозможным привлечь на свою сторону” (рукоплескания).

Проще всех обстояло дело с Эбером. Для суда над ним не надо было собирать слухов. Достаточно было почитать его газету и сделать из нее выборки. Это и было исполнено.

Вот цитаты из отчета по его процессу: «№ 269. Что сделали три собрания представителей? Ничего. Желают путем бедствий заставить народ требовать старого режима. Желают испытать все средства, чтобы утомить солдата. Что надо сделать? Обновить конвент, организовать исполнительную власть и не объединять власть в одних и тех же руках. Контрреволюция будет совершена, если оставить комитет общественного спасения таковым, каков он ныне. Министры, словно рабы, повинуются этому комитету.

«№ 275. Монтаньяры, пока комитеты будут захватывать всю власть, мы никогда не будем иметь правительства или будем иметь отвратительное правительство. Почему короли совершили на земле столько зла? Потому что никто не восставал против их власти, как вы не восстаете против власти ваших комитетов.

«Мы никогда не будем иметь свободы, наша конституция будет только химерой, пока министры будут только мальчишками на побегушках у последних метельщиков конвента. Республика, пожираемая таким количеством насекомых, зачахнет и погибнет. Свобода пр...., если вся власть вверена людям неприкосновенным».

В свою защиту Эбер указывал, «что очень легко погубить человека, искажая его фразы и не считаясь с обстоятельствами, при которых они были написаны». Председатель возразил ему:

«Номера вашей газеты рассмотрены только за время , прошедшее со дней 31-го мая, 1-го и 2-го мая, и тем не менее нельзя не признать, что вашим проектом было дезорганизовать все установленные власти и всюду зажечь пожар. Когда на вас донесли, как на дезорганизатора, вы пытаетесь оправдаться еще более неприличными и значи-

- 42 -

тельно более предосудительными выходками, чем первый. Не ваше ли бескорыстие позволило вам получить из национального казначейства сто тысяч ливров для выполнения поручения, от которого патриоты дешево отделались?»

2

Со дня первого заседания народ толпился у дворца правосудия и в течение трех дней процесса и двор дворца, и соседние улицы были все время переполнены любопытными. Полицейские наблюдатели подслушивали уличные толки и составляли на основании их доклады по начальству.

« 1-го жерминаля. Все заняты и все говорят только о том, что происходит в революционном трибунале. Эбер в настоящее время занимает кресло. Ведь это он — председатель двадцати одного заговорщика, которых судят вместе с ним. Он казался крайне подавленным. Десять месяцев тюрьмы не изменили бы его больше. Проли, хитрость которого известна, и его достойный соратник Дефье сидят со встревоженными лицами. Но Венсан, Моморо и Ронсен по-прежнему сохраняют тот наглый вид, за который их часто упрекали. Затем, сегодня были допрошены только восемь свидетелей, в том числе Дюфурни и Лежандр, показания которых были очень уличающие. Народ не может простить Эберу, что он обманул его. «Помните вы его речь, — говорили в одной кучке людей, — когда он вышел из тюрьмы Аббатства, и народ, шествуя перед ним, хотел увенчать его голову венком из дубовых листьев? «Я не заслуживаю этих почестей, — говорил он, — их надо воздавать гражданину лишь через двадцать лет после его смерти; я хочу умереть за народ». — «О, лицемер! о, преступник!» - закричали со всех сторон. «А помните вы, — говорило другое лицо, — как Ронсен заявлял в клубе якобинцев: «Я возвращусь лишь тогда, когда истреблю врагов». «Я слышал, — говорил другой гражданин, — как Моморо восклицал по поводу набора: «Необходимо, чтобы эти преступники отправились; мы заберемся даже в их комнаты, и если они откажутся идти,

- 43 -

мы их перережем». Вся секция Марата может удостоверить, что это подлинные выражения Моморо. «Все эти подробности еще более настраивали народ против заговорщиков».

На следующий день другие сведения:

« 2-го жерминаля. В одной из групп на площади Революции несколько граждан беседовали о способе, каким в трибунале ведется допрос подсудимых — Эбера и др. «Им, — говорили в толпе, — не дают свободы защиты; председатель говорит с ними очень сурово: «Я вас спрашиваю, да или нет», заявляет он им каждую минуту; «здесь не во фразах дело« и др. — «Хотя народ, —добавляли эти граждане, — и возмущен заговорщиками, но он смотрит с горечью, что трибунал идет по пути, противному законам человечности и справедливости». Здесь оратор был прерван ропотом нескольких санкюлотов, один из которых закричал: «Вот первые жалобы на трибунал, которые мне приходится слышать, и очень странно, что так запоздали с этими жалобами. Тот, кто в этот момент находит трибунал столь суровым, быть может, стал бы рукоплескать его строгости, если бы весь конвент и клуб якобинцев занимали места Эбера и его соумышленников». Эта реплика была крайне сочувственно встречена, и тип, получивший этот ответ, не замедлил исчезнуть».

Доклады отмечают и распространявшиеся слухи о предстоящем преследовании другой партии:

«По-видимому, общественное мнение резко высказалось против Эбера и его клики. В кафе Каво, во дворце Равенства (Пале-Рояль) и в других местах все высказывались так, что не было никаких сомнений на этот счет. «Конечно, это люди той же партии, — говорилось в публике, — для отвлечения внимания пускают в народ слухи о существовании другого заговора во главе с Бурдоном из Уазы, Филиппо и др.» Эта новость, лживость коей очевидна, удручает, по-видимому, честных граждан.

Кажется, существует мнение о необходимости присоединить к обвиняемым Сантера, Россиньоля и других лиц; говорили, что это было бы средством открыть остаток заговора».

- 44 -

Но, за отсутствием новых обвиняемых, каждый день приносил новые пункты обвинения:

« 3-го жерминаля. На одной из улиц, ведущих ко дворцу Правосудия, читали длинный список обвинительных пунктов по делу о заговоре; Венсана обвиняли в том, что на всем протяжении республики он произвел учет заключенных патриотов с целью отдать их в руки убийц».

Характерно замечание о Эбере:

«Говорят, что Эбер в своем кресле выражается, подобно членам британского парламента, лишь при помощи «да» и «нет» и что он похож скорее на дурака, чем на умного человека. Контраст между общественным негодованием, ныне его подавляющим, и почти всеобщей любовью, предметом которой он был раньше, и особенно стыд превратиться в предмет собственных былых сарказмов над аристократией и горе от сознания, что гибнет сам, после того как погубил столько людей, - всего этого достаточно, чтобы поразить его чем-то вроде глупости. В два часа двор и лестницы дворца Правосудия были заняты только стражей, которая вытесняла толпу с прилегающих улиц».

Продление прений несколько обнадежило друзей подсудимых. Так, под датой 3-го жерминаля, мы читаем в одном из рапортов:

«Говорят, что трибунал завтра вынесет приговор Эберу и его соумышленниками. Одни радуются быстроте окончания этого дела; другие, наоборот, жалуются, что оно недостаточно выяснено. Защитники Эбера даже говорят, что он — новый мученик свободы и что процесс еще не обнаружил никаких решительных улик против него. «Доказательством трудности уличить его, - говорят они, — служит обвинение в делах, бывших до революции и совсем ей чуждых; напр., в воровстве рубашек, тюфяка и др.» Эти искусно подстроенные рассуждения увеличивают число его сторонников, некоторые из которых теперь осмеливаются даже говорить открыто, что трибунал не сможет не оправдать его».

Но на таких лиц смотрели подозрительно. Обвиняемые были осуждены и казнены.

_________