Великая французская революция » Публикации » Старый порядок и революция 8

Старый порядок и революция 8

Алексис де Токвиль
Старый порядок и революция


Текст публикуется по изданию:
Токвиль А. де. Старый порядок и
революция Пер. с фр.М.Федоровой.
М.:Моск.философский фонд,1997.с.135-152.

КНИГА ТРЕТЬЯ
ГЛАВА IV
О ТОМ, ЧТО ЦАРСТВОВАНИЕ ЛЮДОВИКА XVI БЫЛО ЭПОХОЙ НАИБОЛЬШЕГО ПРОЦВЕТАНИЯ СТАРОЙ МОНАРХИИ И КАКИМ ОБРАЗОМ ЭТО ПРОЦВЕТАНИЕ УСКОРИЛО РЕВОЛЮЦИЮ
Не подлежит сомнению, что закат королевской власти при Людовике XVI начался именно в то время , когда этот. король праздновал победы по всей Европе. Первые признаки истощения стали проявляться уже в самые блестящие годы его правления. Франция оказалась поверженной задолго до того, как перестала одерживать победы. Кто не читал наводящего ужас отчета административной статистики, оставленного нам Вобаном? В докладных (< стр.135) записках интенданта, адресованных на имя герцога Бургундского и составленных в конце XVII века, т. е. еще до начала неудачной войны за испанское наследство, ощущается намек на все углубляющийся упадок нации, причем о нем говорят не как о факте совершенно новом. Один из интендантов сообщает, что в такой-то области за последние годы значительно уменьшилась численность населения; другой упоминает о городе, бывшем некогда цветущим и богатым, в котором ныне угасла промышленность. Третий говорит о том, что в некоей провинции пришли в упадок все мануфактуры. Четвертый сожалеет, что жители некогда получали со своих земель гораздо больший доход и что двадцать лет назад земледелие пребывало в куда более цветущем состоянии. Тогда же один орлеанский интендант указывал, что за последние примерно тридцать лет население и производство сократились на пятую часть, Всем, кто восхваляет абсолютное правление и государей, любящих войны, следовало бы посоветовать повнимательнее прочитать эти записки.

Поскольку бедственное положение коренилось в пороках государственного устройства, смерть Людовика XIV и восстановление мира не могли уже воскресить благоденствия страны. В первой половине XVIII столетия среди авторов, пишущих об администрации и экономике общества, широко распространяется мнение, будто бы положение провинций перестало улучшаться. Более того, многие из них полагали, что оно продолжает ухудшаться и один только Париж богатеет и разрастается. В этом отношении мнения литераторов, интендантов, бывших министров и деловых людей полностью совпадали.

Что до меня, то я вовсе не верю, что Франция неуклонно клонилась к упадку на всем протяжении первой половины XVIII века, Однако же общее мнение, разделяемое столь хорошо осведомленными людьми, доказывает, что в ту пору по крайней мере не было" ощутимого продвижения вперед. Из всех попавшихся мне административных документов, относящихся к данному периоду нашей истории, явствует, что общество пребывало в своего рода летаргическом сне. Правительство продолжает свои рутинные занятия, не создавая ничего нового; города не предпринимают никаких усилий, чтобы создать для своих жителей здоровые и комфортные условия существования, да и сами граждане не пускаются ни в какие серьезные предприятия.

Картина начинает меняться приблизительно за 30-40 лет до начала Революции: во всех частях общественного организма различается незаметное дотоле своего рода внутреннее содрогание. На первых порах его удается распознать лишь при очень внимательном исследовании, но мало-помалу оно становится все более отчетливым и характерным. С каждым годом внутреннее движение (< стр.136) ширится и набирает ускорение. Наконец, весь народ приходит в возбуждение и как будто оживает. Однако будьте начеку! Это не старая жизнь возвращается к народу - новый дух движет громадное тело, которое оживает на мгновенье лишь затем, чтобы окончательно распасться.

Каждого гражданина начинает волновать и тревожить его собственное положение, и он прилагает все усилия, дабы изменить его: все ищут лучшей доли. Но горестные и торопливые искания лучшего приводят только к порицанию прошлого и мечтам о порядке вещей, совершенно противоположном существующему.

Вскоре этот дух проникает в правительство и внутренне преобразует его, оставляя без изменения внешнюю его сторону. Законы остаются прежними, их только иначе применяют.

Я уже отмечал, что интендант и генеральный контролер в 1740 году совершенно не похожи на интенданта и генерального контролера 1780 года. Административная переписка детально доказывает эту истину. Тем не менее и в 1780 г. интендант обладает теми же правами, имеет тех же помощников и ту же власть, что и его предшественники, но цели у него иные. В 1740 г. интендант заботился только о поддержании провинции в послушании, о наборе ополчения и сборе тальи. В 1780 г. у интенданта иные заботы: в его мозгу роятся проекты увеличения общественного достояния. Его мысль направлена на дороги, каналы, мануфактуры, торговлю; особое его внимание привлекает земледелие. В это время среди администраторов входит в моду Сюлли.

Именно к этой эпохе относится образование земледельческих обществ, о которых я уже упоминал. Они объявляют конкурсы, распределяют премии. Отдельные циркуляры генерального контролера больше напоминают ученые труды по земледелию, нежели деловые письма.

Изменения, свершившиеся в умах правящих особ, лучше всего обнаруживаются в способе взимания налогов. Законодательство по-прежнему отмечено духом неравноправия, произвола и жестокости; однако ж на практике законы смягчаются.

"Когда я только приступал к изучению фискального законодательства, - говорит в своих "Мемуарах" Мольер, - я был поражен тем, что мне довелось обнаружить: штрафы, тюремные заключения, телесные наказания, назначаемые по распоряжению специального судьи за самые простые упущения; произвол служащих откупного ведомства, от чьих клятвенных показаний зависели судьбы людей и их имущество и т. п. К счастью, я не ограничился простым чтением кодекса и вскоре имел случай убедиться, что буква закона и его применение столь же различны меж собой, как нравы старого финансового ведомства и нового. Юристы всегда склонялись к смягчению участи виновных и ослаблению наказания". (< стр.137)

"К скольким злоупотреблениям и неприятностям может принести сбор налогов! - восклицает провинциальное собрание Нижней Нормандии в 1787 г., - мы должны, однако, отдать справедливость некоторым послаблениям, что начали практиковаться в последние годы".

Анализ документов полностью подтверждает это утверждение. В них часто сквозит уважение к свободе и жизни человека. Но в особенности мы обнаруживаем в них подлинную заботу о нуждах бедняков, которой раньше не было и следа. Казна все реже прибегает к насилию по отношению к неимущим, все чаще прощает им недоимки, оказывает помощь. Король увеличивает фонды, предназначенные для создания благотворительных мастерских в селах и помощи нуждающимся, а нередко учреждает и новые фонды такого рода. Я обнаружил, что государством таким образом было роздано свыше 80 тыс. ливров в одной только Верхней Гийене в 1779 г.; 40 тыс. ливров в 1784 г. в Type; 48 тыс. ливров в 1787 г. в Нормандии. Людовику XVI не хотелось целиком отдавать эту сферу деятельности своим министрам, и он порой сам занимался ею. Когда в 1776 г. было издано постановление совета, определявшее размеры и надежные способы выплат крестьянам, чьим угодьям был причинен вред дичью из королевского охотничьего округа, король самолично составил преамбулу для этого документа. Тюрго рассказывает, что сей добрый и несчастный государь вручил ему собственноручно написанные бумаги со словами "Как видите, я тоже работаю". Если бы кто-то захотел судить о Старом порядке по последним годам царствования Людовика XVI, то его впечатление оказалось бы очень приукрашенным и мало похожим на истину.

По мере того, как в умах правителей и управляемых происходят изменения, общественное благосостояние растет с невиданной доселе быстротой. Об этом говорит буквально все: возрастает численность населения, еще больше растут богатства. Даже американская война не замедляет подъема: она вовлекает государство в долги, но частные лица продолжают обогащаться, становятся более изобретательными и предприимчивыми.

"С 1774 года развитие различных видов промышленности привело к увеличению поступлений от всех налогов на потребление", говорит один из администраторов того времени, Н действительно, когда мы сравниваем друг с другом составленные в различные периоды царствования Людовика XVI договоры между государством и финансовыми компаниями, уполномоченными собирать налоги, мы видим, что арендная плата беспрестанно растет с каждым возобновлением контракта, и рост этот становится угрожающим. В 1787 г. величина выплат по арендной плате возрастает на 14 млн. по сравнению с 1780 г. "Можно считать, что общая сумма (< стр.138) налога на потребление будет возрастать ежегодно на 2 млн.", говорит Неккер в своем отчете за 1781 г.*.

Артур Юнг утверждает, что в 1788 г. торговый оборот Бордо .превышал обороты Ливерпуля. Он добавляет: "В последнее время успехи морской торговли Франции были более ощутимыми, чем .даже в Англии; во Франции эта торговля удвоилась за двадцать лет".

Принимая во внимание различие во времени, можно убедиться в том, что ни в один из послереволюционных периодов общественное благосостояние не росло так стремительно, как в течение двадцати предреволюционных лет. В этом отношении с годами царствования Людовика XVI можно сравнить только 87 лет конституционной монархии, бывшие для нас годами спокойствия и быстрого прогресса.

Картина уже тогда значительного и все возрастающего благополучия должна была поражать, если вспомнить о всех пороках прошлой системы управления и тех препонах, что встречались еще на пути развития промышленности. Возможно, многие политики, подобно мольеровскому доктору, считавшему, что больной не может поправиться против правил, будут отрицать самый этот факт именно в силу неспособности объяснить его. И действительно, как можно представить себе, что Франция могла процветать и богатеть при всех злоупотреблениях в распределении налогов, пестроте обычаев, существовании внутренних таможен, феодальных прав, продаже цеховых должностей? И тем не менее вопреки всем этим обстоятельствам страна начинала богатеть и всесторонне развиваться, поскольку за внешней стороной плохо сконструированного, плохо отлаженного механизма, призванного скорее тормозить, нежели ускорять развитие общества, таились две очень простые и сильные побудительные причины, действия которых было достаточно, чтобы все связать и направить к единой цели общественного благополучия. Речь идет о всесильном, но утратившем свой деспотический характер правительстве, повсеместно поддерживающем порядок, и нации, высшие слои которой были уже самыми просвещенными и свободными на всем континенте, а каждый простой гражданин имел возможность обогащаться по своему усмотрению и пользоваться однажды приобретенным состоянием.

Король еще вел себя как повелитель, но на деле он вынужден был повиноваться общественному мнению, которое сплошь и рядом вдохновляло его и подсказывало, как действовать, король к нему постоянно прислушивался, боялся его, льстил ему, власть короля, абсолютная по духу, на деле была ограниченной. Уже в 1784 г. Неккер говорит в одном официальном документе об этом как о непреложном факте: "Большинство иностранцев затрудняются представить себе теперешнюю силу общественного мнения (< стр.139) во Франции; им сложно понять, что эта невидимая сила властвует даже в королевском дворце. Но Эта сила действительно велика".

Нет ничего более поверхностного, чем идея приписывать величие и мощь народа одному только механизму исполнения законов, ведь к успеху ведет не столько совершенство механизма, сколько сила тех, кто приводит его в движение. Возьмите Англию: насколько еще и сегодня ее административные законы кажутся более сложными, разнообразными и беспорядочными, чем наши!(1) Но есть ли в Европе другая такая страна, чье общественное достояние было бы значительнее, а общество в целом - крепче и богаче? Всем этим Англия обязана не столько достоинству тех или иных законов, а духу, пронизывающему все английское законодательство... Несовершенство отдельных законов ничему не препятствует, поскольку весь организм полон жизни.

По мере того, как растет описанное мною благополучие Франции, в умах, по-видимому, накапливается неудовлетворенность и беспокойство. Общественное недовольство обостряется, возрастает ненависть ко всем старым институтам. Все отчетливее становится тот факт, что нация идет к революции.

Более того: именно тем областям Франции, где больше всего заметен прогресс, было суждено стать основными очагами революции. Изучая уцелевшие архивы прежней провинции Иль-де-Франс, можно убедиться, что старый режим претерпел наиболее глубокие преобразования в соседних с Парижем провинциях. Свобода и имущество граждан здесь обеспечены лучше, чем в прочих провинциях, управляемых сословными собраниями. Личная барщина исчезла еще задолго до 1789 г. Взимание тальи стало более упорядоченным, умеренным и справедливым, чем в остальной Франции. Прочитав регулирующий здесь сбор налогов документ от 1772 г., можно увидеть, как много мог тогда сделать интендант во благо или во зло провинции. В этом регламенте налоги выглядят уже совершенно иначе. Каждый приход ежегодно посещается правительственными комиссарами; в их присутствии собирается вся община; публично определяется ценность имущества, и платежеспособность каждого устанавливается с общего согласия противоположных сторон; наконец, вопрос о размере тальи решается при участии всех плательщиков. Нет более произвола синдика, нет и излишнего принуждения(2). Конечно, талья сохраняет все свойственные ей пороки независимо от системы ее взимания, она ложится тяжким бременем только на один из податных классов и взимается как с имущества, так и с продуктов труда; во всем же остальном она глубоко отлична от того, что еще зовется тальей в соседних провинциях.

И напротив, Старый порядок нигде так хорошо не сохранился, как в провинциях, расположенных вдоль нижнего течения Луары, (< стр.140) в болотах Пуату и равнинах Бретани. Именно здесь возгорелось и поддерживалось пламя гражданской войны, именно здесь Революция встретила наиболее ожесточенное и длительное сопротивление. Таким образом, выходит, что французам их положение казалось тем более невыносимым, чем больше оно улучшалось,

Это кажется удивительным, но вся история состоит из подобного рода примеров.

К революциям не всегда приводит только ухудшение условий жизни народа. Часто случается и такое, что народ, долгое время без жалоб переносивший самые тягостные законы, как бы не замечая их, мгновенно сбрасывает их бремя, как только тяжесть его несколько уменьшается. Общественный порядок, разрушаемый революцией, почти всегда лучше того, что непосредственно ей предшествовал, и, как показывает опыт, наиболее опасным и трудным для правительства является тот момент, когда оно преступает к преобразованиям. Только гений может спасти государя, предпринявшего попытку облегчить положение своих подданных после .длительного угнетения. Зло, которое долго терпели как неизбежное, становится непереносимым от одной только мысли, что его можно избежать. И кажется, что устраняемые злоупотребления лишь еще сильнее подчеркивают оставшиеся и делают их еще более жгучими: зло действительно становится меньшим, но ощущается острее(3). Феодализм в самом своем расцвете никогда не вызывал у французов такой ненависти, как в канун своего падения.

Самые незначительные проявления произвола при Людовике XVI казались более несносными, чем деспотизм Людовика XIV. А кратковременное заключение под стражу Бомарше вызвало в Париже больше волнений, чем Драгоннады.

Никто не утверждает более, что в 1780 г. Франция пребывала в состоянии упадка; скорее следует полагать, что в это время возможности ее поступательного развития были безграничны. Тогда-то и возникло учение о способности человека к бесконечному и непрерывному совершенствованию. Двадцатью годами раньше от будущего ничего не ждали; теперь на него возлагают все надежды. Заранее рисуя картины неслыханного блаженства в ближайшем будущем, воображение делает людей равнодушными к тем благам, которыми они уже обладали, и увлекает их к неизведанному.

Помимо общих причин рассматриваемое нами явление имели и .другие, более частные и менее значимые. Хотя финансовое ведомство было усовершенствовано, как и вся администрация в целом, оно сохранило все пороки, присущие неограниченному правлению. Поскольку оно действовало тайно и бесконтрольно, то имело в своем употреблении некоторые из худших приемов, бывших в ходу при Людовике XIV и XV. Усилия, предпринимаемые правительством для развития общественного благосостояния, раздаваемые (< стр.141) им пособия и поощрения, организуемые работы с каждым днем увеличивали его доходы, не повышая в той же пропорции доходов казны. Это постоянно ставило короля в положение еще более затруднительное, чем положение его предшественников. Как и они, король часто оставлял своих кредиторов без удовлетворения их законных притязаний. Как и прежние государи, он часто занимал деньги где попало, без меры и никому не говоря об этом ни слова; кредиторы никогда не могли быть уверены в получении своих процентов, и сам их капитал всегда зависел от доброй воли их государя.

Свидетель, заслуживающий доверия, поскольку видел все собственными глазами и мог сделать это лучше любого другого, говорит по этому поводу следующее: "В то время французы в своих отношениях с правительством всегда попадали впросак. Если они вкладывали свои капиталы в его займы, они не могли рассчитывать на получение процентов в срок. Если они строили ему корабли, ремонтировали дороги, одевали его солдат, то не могли быть уверены, что вернут свои затраты, не надеялись на возвращение долгосрочного кредита и, заключая договор с министром, вынуждены были подсчитывать свои шансы, как будто бы пускались в рискованное предприятие". Далее он с большим знанием дела добавляет: "В то время как подъем промышленности развил у значительной части населения любовь к собственности, склонность и потребность в достатке, люди, доверившие некоторую часть своей собственности государству, страдали от нарушения законов и договоров со стороны кредитора, который более других должен был бы уважать их".

И действительно, злоупотребления, в которых обвиняли французскую администрацию, были вовсе не новы; новым было лишь производимое ими впечатление. Те же пороки были в стародавние времена куда более кричащими, но с тех пор и в правительстве, и в обществе свершились перемены, сделавшие эти пороки более ощутимыми, чем раньше.

В течение двадцати лет с тех пор, как правительство пустилось в разного рода предприятия, о которых раньше и не помышляло, оно стало основным потребителем продуктов промышленности и самым крупным предпринимателем в королевстве. Возросло количество людей, связанных с ним денежными отношениями, заинтересованных в займах, живущих на выплачиваемое жалованье или спекулировавших на его торгах. Никогда доселе государственная казна и имущество частных лиц не переплетались до такой степени тесно. Дурное управление финансами, бывшее до сих пор лишь злом общественным, стало для большинства семей их личным бедствием. В 1789 г. государство задолжало около 600 млн. своим кредиторам, которые, в свою очередь, сами почти все были должниками и, по выражению одного финансиста того времени, (< стр.142) вдвойне были недовольны правительством, так как оно своей неаккуратностью умножало их несчастья. И заметьте: по мере того, как росло число такого рода недовольных, укреплялось и их недовольство, поскольку с развитием торговли усиливались и распространялись страсть к спекуляциям, жажда обогащения, стремление к благополучию, укреплялось неприятие зла, казавшегося невыносимым тем, кто тридцатью годами раньше безропотно терпел бы его.

Вот почему рантье, коммерсанты, промышленники, прочие деловые и денежные люди, как правило, составлявшие класс. наиболее враждебный политическим новшествам и наиболее сочувствующий любому существующему правительству; класс, наиболее покорный законам, которые он презирает и ненавидит, на сей раз оказались классом, наиболее решительно и нетерпеливо настроенным по отношению к реформам. Они громко взывали к решительной революции в финансовой системе, не думая о том, что столь глубокое потрясение этой области управления может опрокинуть и все остальное.

Возможно ли было избежать катастрофы, когда, с. одной стороны, в народе с каждым днем нарастало стремление к наживе. а с другой, - правительство беспрестанно то возбуждало эту страсть, то ставило ей препоны, то разжигало ее, то лишало людей всякой надежды, толкая одновременно всех к гибели?



ГЛАВА V

КАКИМ ОБРАЗОМ НАРОД ПОДНЯЛИ НА ВОССТАНИЕ, ЖЕЛАЯ ОБЛЕГЧИТЬ СВОЕ ПОЛОЖЕНИЕ



Поскольку на протяжении последних ста сорока лет народ ни разу не появлялся на политической сцене, его сочли вообще неспособным к каким-либо действиям. Видя его бесчувственность, его посчитали глухим. Таким образом, когда наконец возник интерес к судьбе народа, стали рассуждать о его проблемах, не стесняясь его присутствия. Казалось, речи эти должны были быть услышаны только высшими классами, и единственно, чего следовало опасаться, так это того, что последние проявят мало понимания в данном вопросе.

Люди, которые более других должны были опасаться гнева народного, во всеуслышанье говорили о жестоких несправедливостях, жертвою которых всегда был народ. Они указывали друг другу наиболее чудовищные пороки, гнездившиеся в учреждениях, всегда тягостных для народа. Они использовали все свое красноречие, чтобы описать его нищету и плохо вознаграждаемый труд (< стр.143) и тем самым пробуждали в нем ярость, пытаясь облегчить страдания. Я имею в виду вовсе не писателей, но правительство, главных его чиновников и привилегированные слои.

За тринадцать лет до Революции король пытается отменить барщину и говорит в преамбуле к своему указу: "Во всем королевстве, за исключением очень небольшого числа провинций с сословными собраниями, дороги содержались беднейшею частью наших подданных. Таким образом, все бремя повинности пало на тех, чьим единственным достоянием являются руки и кто мало заинтересован в существовании дорог; действительно заинтересованными в дорогах лицами являются почти все относящиеся к числу привилегированных земельные собственники, поскольку цена на их имущество возрастает при устройстве дорог. Принуждая одних бедняков содержать дороги, заставляя их безо всякого вознаграждения тратить свое время и свой труд, их лишают последней возможности противостоять нищете и голоду и принуждают работать ради одной только выгоды богачей".

В то же время предпринимались попытки уничтожить путы, налагаемые на рабочих системой промышленных корпораций. При этом от имени короля провозглашалось, что "право на труд есть самый священный вид собственности; что всякий закон, наносящий ему ущерб, нарушает естественное право и как таковой должен считаться недействительным; что существующие корпорации представляют собой помимо всего прочего и тиранические институты, порожденные эгоизмом, алчностью и насилием". Подобные слова были опасны. Но опаснее всего было то, что произносились они впустую. Несколько месяцев спустя корпорации и барщина были восстановлены.

Говорят, что такие речи в уста короля вкладывал Тюрго. Но и большинство преемников короля поступали также. В 1780 г., объявляя своим подданным, что отныне прибавки при взимании тальи будут приниматься гласно путем регистрации, король поясняет: "Плательщики, и без того страдающие от притеснений при сборе тальи, до сих пор еще не были гарантированы от неожиданных повышений налога, так что доля в уплате налога беднейших из наших подданных возрастала в значительно большей пропорции, чем доля всех прочих". А когда король, не осмеливаясь еще уравнять все повинности, пытается по крайней мере установить равноправие среди уже взимаемых общих налогов, он говорит следующее: "Его величество надеется, что богатые люди не сочтут себя обиженными, если их доля в уплате налога будет подведена к общему уровню и они будут лишь исполнять ту повинность, какую им давно следовало разделить с другими". Но именно в голодные годы власти, казалось бы, делали все, чтобы не столько облегчить страдания народа, сколько подогреть (< стр.144) тлевшие в нем страсти. Так, например, в один из таких годов некий интендант, дабы возбудить в состоятельных людях чувство сострадательности, говорит о "несправедливости и бесчувственности собственников, которые обязаны беднякам всем своим состоянием, но в то же время оставляют их умирать голодной смертью как раз в тот момент, когда они выбиваются из сил, дабы не дать обесцениться богатым имениям". Со своей стороны в - аналогичном случае король указывает: "Его Величество желает оградить народ от действий, повергающих его в нищенское состояние, лишая хлеба насущного и понуждая продавать свой труд за такую цену, какую дают за него богачи. Король не потерпит, чтобы часть его подданных была принесена в жертву алчности другой их части".

Борьба между различными административными властями побуждала к такого рода проявлениям эмоций до самых последних дней существования монархии: соперничающие стороны охотно обвиняют друг друга в бедствиях народа. Со всей наглядностью это видно во вспыхнувшей в 1772 г. ссоре между королем и тулузским парламентом по поводу свободного ввоза хлеба. "Своими несообразными мерами правительство рискует уморить бедняков голодом", - заявляет парламент. "Честолюбие парламента и алчность богачей порождают политические бедствия", - парирует король. Таким образом, обе стороны старательно внушают народу мысль, что во всех несчастьях виновны высшие классы.

Примечательно, что подобные высказывания мы обнаруживаем не в тайной переписке, но в публичных документах, которые парламент и правительство тиражируют в тысячах экземпляров. Попутно король обращается к своим предшественникам и к самому себе с весьма суровыми истинами: "Государственная казна, - говорит он однажды, - была обременена долгами благодаря излишней щедрости предшествующих правителей. Многие из наших неотчуждаемых доменов они уступили за ничтожную цену". "Промышленные корпорации, - отмечает он в другой раз, и в словах его больше правды, чем благоразумия, - являются по преимуществу продуктом фискальной жадности королей". "Если случалось прибегать к бесполезным тратам и если талья возрастала безмерно(4), - замечает он далее, - то происходило это потому, что финансовая администрация, видя в талье по причине негласности последней наиболее простой и доступный источник для покрытия расходов, слишком часто использовала ее, хотя существовали и другие, менее обременительные для народа меры".

Все это говорилось для образованной публики, дабы убедить се в полезности известных мер, осуждаемых частным интересом. Что до народа, то считалось, что он выслушивает все говорившееся, ничего не понимая. (< стр.145)

Не сочтите, что Людовик XVI и его министры были единственными, кто использовал опасный язык, образчики которого я только что привел. Привилегированные классы, бывшие самым первым предметом народного гнева, иначе с простым людом и не разговаривали. Должно признать, что высшие классы французского общества начали заботиться о судьбе бедняков еще до того, как те стали внушать им страх. Они заинтересовались положением народа прежде, чем поверили, что его несчастья повлекут за собой и их собственную гибель. Наиболее очевидным это становится в десятилетие, предшествовавшее 89-му году: в этот период без конца говорят о крестьянах, сожалея об их незавидной судьбе, ищут способы ее облегчения, пытаются выявить главные злоупотребления, от которых больше всего "приходится страдать, критикуют финансовые законы, наносящие им особый вред. Но в выражении этих новых симпатий ощущается обычно та же непредусмотрительность, что и раньше обнаруживалась в длительном равнодушие к народным бедствиям.

Прочтите протоколы провинциальных собраний некоторых областей Франции, относящиеся к 1779 г., а позднее - и всего королевства; изучите публичные документы, оставшиеся нам от их работы. Вы будете тронуты пронизывающими их добрыми чувствами и удивлены странной неосторожностью употребляемых в них выражений. "Часто случалось так, что деньги, выделяемые королем на содержание дорог, использовались ради удовольствия богатых, не принося никакой пользы народу, - говорится в документах провинциального собрания Нижней Нормандии от 1787 г. Их нередко использовали, чтобы сделать более удобным подъезд к какому-либо замку, чем для облегчения доступа в какое-нибудь местечко или селение". В том же собрании дворянское и духовное сословия, живописав пороки барщины, вдруг предлагают пожертвовать 50 тыс. ливров на улучшение дорог, как они утверждают, чтобы это ничего не стоило народу. Возможно, для привилегированных сословий менее обременительным было бы заменить барщину общим налогом и выплатить долю народа. Но охотно поступаясь выгодами от неравноправного распределения налога, они пожелали сохранить его видимость. Расставаясь с доходной частью своего права, высшие классы сохранили за собой его наиболее ненавидимые народом стороны.

Другие провинциальные собрания, почти все состоящие из собственников, пользующихся правом освобождения от тальи и намеривающихся остаться таковыми, также не жалели темных красок для описания бед, причиняемых народу тальей. Из всех этих злоупотреблений они составляли ужасающую картину, с которой старательно срисовывали бесконечное множество копий. Но особенно интересно то, что к таким разительным доказательствам (< стр.146) интереса, внушаемого им народом, они время от времени присоединяли общественные изъявления своего презрения. Народ стал предметом сочувствия со стороны высших слоев, не перестав еще быть объектом их презрения.

Провинциальное собрание Верхней Гийенны, говоря о крестьянах, которых оно с таким пылом защищает, называет их "невежественными и грубыми существами, наделенными буйными, жестокими и непокорными характерами". Подобные выражения употребляет и Тюрго, так много сделавший для народа(5).

Те же грубые выражения встречаются и в документах, предназначенных для самого широкого распространения и прочтения теми же самыми крестьянами. Можно подумать, что мы живем в одной из тех европейских стран, где, как в Галиции, высшие классы, говоря на ином, чем низшие классы, языке, не могут быть услышаны. Федисты XVIII века, часто выказывавшие по отношению к цензитариям (наследственные бессрочные арендаторы, прим. переводчика) и прочим носителям феодальных прав дух мягкосердечия, умеренности и справедливости, неизвестный их предшественникам, все еще говорят о подлых мужиках. Похоже, что подобные грубости составляли черту стиля эпохи, как говорят нотариусы.

По мере приближения 1789 года сочувствие к страданиям народа оживляется и становится все более неосторожным. Мне в руки попали циркуляры, адресованные в первые дни 1789 г. многими провинциальными собраниями жителям различных приходов, чтобы выяснить у них самих предъявляемые ими претензии.

Один такой циркуляр подписан священником, знатным сеньором, тремя дворянами и буржуа, которые были членами сословного собрания и действовали от своего имени. Эта комиссия приказывает синдику каждого прихода собрать всех крестьян и выяснить у них, что те имеют против способа распределения и взимания выплачиваемых ими налогов. "В самых общих чертах нам известно, что большинство налогов, в особенности соляной налог и талья, имеют разорительные последствия для земледельца, но кроме того мы желаем знать подробности о каждом злоупотреблении", - говорится в документе. Любопытство провинциального собрания на этом не останавливается: оно хочет узнать, сколько людей в приходе пользуются податными привилегиями - будь то дворяне, священники или простолюдины - и в чем именно состоят их привилегии; какова ценность имущества тех, кто пользуется податными привилегиями; много ли в приходе церковного имущества или, как тогда говорили, "имущества мертвой руки" (имущество католической церкви, не подлежащее отчуждению, - прим. переводчика), находящегося вне обращения, и какова его ценность. Но и этого еще недостаточно: собрание желает знать, какую (< стр.147) сумму составили бы выплаты по всем налогам, - талья и ее разновидности, подушная подать, барщина - которую должны были выплачивать привилегированные слои, если бы существовало равенство в уплате налогов.

Такой рассказ о собственных бедствиях должен был воспламенить каждого человека, указать ему виновных в его несчастьях, ободрить их малочисленностью, он должен был проникнуть в каждое сердце, чтобы возбудить в нем жадность, зависть и ненависть. Казалось, Жакерия, молотилы и совет шестнадцати забыты, равно как забыт и тот факт, что французы являются по своей природе самым мягким и доброжелательным народом в мире, но что они превращаются в варваров, если пыл страстей выведет их из себя.

К сожалению, мне не удалось раздобыть всех записок, посланных крестьянами в ответ на эти убийственные вопросы; но некоторые из них мне попались, и этого вполне достаточно, чтобы понять тот дух, что их продиктовал.

В этих сведениях имя каждого человека, пользующегося привилегиями - дворянина или буржуа, - указано со всей тщательностью, часто описывается и всегда при этом критикуется его образ жизни. Составители старательно пытаются определить ценность его имущества; в подробностях описывается число и характер привилегий и в особенности ущерб, который они причиняют прочим жителям села. Вычисляют, сколько буасо /старинная мера сыпучих тел равная 12,5 л. - прим. переводчика/ зерна ему нужно отдать в виде оброка; с завистью подсчитываются его доходы, которыми, как утверждают, никто не пользуется. Вознаграждение священника за требы или, как его уже называют, заработок находят чрезмерным; с горечью замечают, что церкви за все приходится платить и что бедняк не может даже рассчитывать, что его похоронят задаром. Что же касается налогов, то все они неправильно распределены и притеснительны, ни один налог не находит у крестьян снисхождения, и обо всех они говорят в выражениях, в которых слышатся плохо сдерживаемая ярость.

"Косвенные налоги ужасны, - говорят крестьяне, - и нет такого хозяйства, куда бы ни сунул нос откупной чиновник; для его рук и глаз нет ничего святого. Пошлины, выплачиваемые за регистрацию разного рода актов, непосильны. Сборщик тальи - тиран, не брезгающий никакими методами, чтобы прижать бедняков. Не лучше и судебные исполнители: ни один земледелец не может чувствовать себя в безопасности от их свирепости. Приходские сборщики оказываются вынужденными разорять своих соседей, чтобы самим избежать ненасытности деспотов".

В этом расследовании Революция не только возвещает о своем приближении - она здесь уже присутствует, уже говорит своим языком и открыто показывает свое лицо. (< стр.148)

Между религиозной революцией XVI века и французской революцией существует одно поражающее различие: в XVI веке большинство знати бросилось к перемене религии из-за честолюбивого расчета или алчности, народ же обратился к религии бескорыстно и в силу внутренней убежденности. В XVIII веке было иначе: просвещенными классами двигали и подталкивали к революции бескорыстные верования и благородные чувства, тогда как народ волновали горькое сознание своих обид и жажда перемены своего положения. Энтузиазм первых довершил действие тех причин, что зажгли и воодушевили гнев и вожделение последних.



ГЛАВА VI

О НЕКОТОРЫХ ПРИЕМАХ, ПРИ ПОМОЩИ КОТОРЫХ ПРАВИТЕЛЬСТВО ЗАВЕРШИЛО РЕВОЛЮЦИОННОЕ ОБРАЗОВАНИЕ НАРОДА



Правительство уже с давних пор пыталось внушить и укоренить в умах народа многие идеи, которые нынче зовутся революционными, - идеи, враждебные индивиду, противные частным правам и приветствующие насилие.

Король первым подал пример презрительного отношения к наиболее древним и с виду наиболее прочным институтам. Людовик XV поколебал монархию и ускорил Революцию как своими нововведениями, так и своими пороками, как энергией, так и слабоволием. Будучи свидетелем падения и исчезновения парламента, бывшего почти ровесником королевской власти. и казавшегося столь же неколебимым, как и она сама, народ смутно осознал, что приближаются времена насилия и всяких неожиданностей, когда все становится возможным, когда утрачивается уважение к древностям и не существует такого новшества, которое нельзя было бы испробовать.

Людовик XVI на протяжении всего своего царствования только и говорил, что о предстоящих реформах. Еще задолго до того, как Революция действительно разрушила все прежние институты, король предрекал падение многих из них. Он устранил из законодательства наихудшие моменты, вскоре заменив их другими. Можно было подумать, что он хотел лишь подрубить их основание, предоставляя другим разрушить их окончательно.

Некоторые из осуществленных им самим реформ резко, без достаточной подготовки изменили прежние, глубоко почитаемые привычки и нарушили приобретенные права. Таким образом, эти реформы приблизили Революцию не столько тем, что устранили (< стр.149) стоявшие на ее пути препятствия, сколько тем, что продемонстрировали народу, что нужно сделать для ее осуществления. Зло усугублялось еще чистыми и бескорыстными намерениями, двигавшими королем и его министрами, так как не существует более опасного примера, чем насилие, осуществленное благомыслящими людьми ради общего блага.

Но еще задолго до этого Людовик XIV своими эдиктами и теориями публично разъяснял, что все земли королевства первоначально были переданы частным лицам государством, которое, таким образом, становилось единственным подлинным собственником, тогда как все прочие оставались лишь владельцами, чьи права были неполными и спорными. Источником этой доктрины является феодальное законодательство, но во Франции она начала проповедоваться лишь на закате феодализма и никогда не признавалась судебными учреждениями. Эта идея-родоначальница современного социализма. Любопытно, что коренится она в королевском деспотизме.

Во времена царствования всех преемников Людовика XIV администрация ежедневно прививала народу в доступной для него практической форме презрение, какое должно питать к частной собственности. Когда во второй половине XVIII века начало распространяться пристрастие к общественным работам и в особенности к устройству дорог, правительство без стеснения завладело необходимыми ему для его предприятий землями и разрушило мешавшие ему дома(6). Ведомство путей сообщения уже тогда проявляло сохранившуюся и до наших дней склонность к геометрической красоте прямой линии. Оно тщательно избегало следовать существующим дорогам, если в них была хоть небольшая кривизна, и предпочитало пересечь множество частных владений, чем сделать даже незначительный поворот или изгиб(7). Компенсационные выплаты за подобное опустошение или разрушение владений производились произвольно и всегда с опозданием, а чаще всего и вовсе не производились.

Когда сословное собрание Нижней Нормандии приняло из рук интенданта управление делами, оно вынуждено было констатировать, что долг правительства за земли, отобранные для устройства дорог, еще не был выплачен. И долг государства в таком небольшом уголке Франции доходил до 250 тыс. ливров. Число пострадавших таким образом крупных собственников было ограниченным, зато число потерпевших мелких хозяев было огромным, ибо земля была уже сильно раздроблена. Каждый из них на собственном опыте познал, как мало ценится право индивида, если общественный интерес требует его нарушения, он усвоил эту доктрину и не забыл, когда пришло время применить ее к другим в собственных интересах. (< стр.150)

Некогда в очень многих приходах существовали благотворительные фонды, которые, по мысли их основателей, имели своей целью оказание помощи жителям данного прихода в случаях и способами, определяемыми специальным распоряжением. Большинство из этих фондов в последние годы существования монархии были либо разрушены, либо отвлечены от решения своих первоначальных задач постановлениями совета, т. е. чистейшим произволом правительства. Обыкновенно переданные селам таким образом капиталы отбирались в пользу соседних приютов. Собственность же этих приютов, в свою очередь, была преобразована так, что совершенно не имело ничего общего с первоначальным замыслом их основателей, что, без сомнения, не было бы ими одобрено. Эдикт 1780 г. разрешил этим учреждениям продавать имущество, переданное им в разное время в бессрочное пользование, а затем вырученную сумму передавать государству, обязывающемуся платить им за это проценты. Как утверждали в то время , это было попыткой найти благотворительности предков более достойное употребление, чем они сами могли предложить. При этом забывалось, что лучшим способом научить людей нарушать личные права живых является игнорирование воли умерших. Пренебрежение к ушедшим предкам со стороны администрации Старого порядка оставалось непревзойденным. Она никогда не проявляла и тени той педантичной щепетильности, что заставляет англичан все могущество социального организма обратить в под- держание и помощь при исполнении последних распоряжений каждого гражданина и выказывали больше почтения и уважения памяти человека, нежели ему самому.

Такие меры правительства, как реквизиция, обязательная продажа продовольственных излишков, установление максимальных цен, имели прецеденты при Старом порядке. Как я мог убедиться, в голодные годы администрация заранее устанавливала цены на продукты, доставляемые крестьянами на рынок; а поскольку крестьяне, боясь принуждения, туда не являлись, администрация издавала приказы, заставляющие их сделать это под страхом штрафа.

Однако самое опасное воспитание несли в себе некоторые формы уголовного законодательства, применявшиеся к народу. Раньше бедняк был надежнее защищен от притязаний более богатого и более могущественного гражданина, чем это обычно себе представляют. Но если ему доводилось сталкиваться с государством, то, как указывалось выше, он имел дело с исключительными судами, с предубеждением судей, с торопливым и фиктивным разбирательством, с приговором, подлежащим исполнению без обжалования и промедления. "Его величество повелевает старшине дозорной команды и его помощнику ведать дела о возмущениях и скопищах, (< стр.151) могущих возникнуть по случаю хлебных затруднений; повелевает, чтобы процессы были разбираемы и решаемы ими окончательно в. порядке полевого суда, и всем прочим учреждениям запрещается рассматривать такого рода дела". С помощью постановления королевского совета вершили суд на протяжении всего XVIII века, как явствует из протоколов дозорной команды. В таких случаях ночью оцепляли подозрительные деревни, на рассвете проникали в дома и задерживали заранее намеченных крестьян, не имея при этом никаких особых полномочий. Задержанный таким образом человек мог длительное время содержаться в тюрьме, прежде чем предстать перед своим судьей. Эдикты предписывали допрашивать обвиняемого в течение 24 часов с момента ареста, но это постановление было весьма формальным и соблюдалось редко.

Таким вот образом миролюбивое и довольно прочное правительство ежедневно преподносило народу урок уголовного воспитания, более пригодный для революционного времени и наиболее удобный для тирании. Эта школа была всегда открыта, и Старый порядок довел до самого конца опасное воспитание низших классов. Даже Тюрго в этом отношении тщательно следовал примеру своих предшественников. Когда в 1775 г. его новое хлебное законодательство вызвало сопротивление в парламенте и бунты в селах,. он испросил у короля приказ, который передавал бунтовщиков, минуя суды, превотальной юрисдикции, которая, как говорилось в приказе, "предназначена преимущественно для подавления народных возмущений, когда бывает полезно быстро преподать пример строгости". Более того, все крестьяне, покидавшие свой приход без удостоверения, подписанного священником и синдиком,. подлежали преследованию, задержанию и передаче в превотальный суд как бродяги.

Правда, в монархии XVIII века строгостью отличалась лишь формальная сторона дела, на деле же наказания были всегда умеренными. Правительство предпочитало внушать страх, нежели причинять страдания. Точнее, произвола и насилия оно придерживалось в силу привычки и от безразличия, но по характеру своему было миролюбивым. Однако от этого только упрочивалась склонность к расправам без суда и следствия. Чем легче было наказание, тем проще забывался способ его наложения. Мягкость приговора заслоняла собой весь ужас процедуры.

Опираясь на факты, я осмелюсь утверждать, что значительное число методов, используемых революционным правительством,. имели прецеденты и прообразы в мерах, принимавшихся по отношению к простому народу на протяжении двух последних веков монархии. Старый порядок передал Революции многие из своих форм, а та дополнила их жестокостью своего гения. (< стр.152)



ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА

1. Каким образом английское судопроизводство доказывает, что политические институты могут заключать в себе множество второстепенных недостатков, что, однако, не препятствует достижении" основной цели, заложенной при их установлении. (к стр.140)

Способность наций к процветанию вопреки несовершенству второстепенных политических институтов при жизненности общих начал и общего духа, пронизывающего все учреждения, лучше всего проявилось в английской организации правосудия, описываемой Блэкстоном.

Здесь прежде всего бросаются в глаза два главных источника разнообразия:

1) многообразие законов,

2) многообразие судов, применяющих эти законы.

I. Многообразие законов.

1. Существуют различные законы, действующие собственно в Англии, в Шотландии, в Ирландии, в различных владениях Великобритании в Европе, каковыми являются, например, остров Мэн, Нормандские острова и т. д., и, наконец, законы, действующие в колониях.

2. Собственно в Англии различают 4 категории законов: обычное право, установления, римское право, правосудие. Обычное право, в свою очередь, подразделяется на общие обычаи, принятые во всем королевстве, и на обычаи, действующие в отдельных сеньориях, иногда даже употребляемые каким-либо одним классом: например, обычное право торговцев и проч. Эти обычаи подчас противоречат друг другу, как, например, идущий в разрез с общими тенденциями английского законодательства обычай раздела наследства поровну между всеми детьми (gavelkind) и, что еще более поразительно, обычай, отдающий право первородства младшему из детей.

II. Разнообразие судов. Как утверждает Блэкстон, законом установлено удивительное разнообразие различных судов. О них можно судить по приведенному весьма краткому перечню:

1) Прежде всего мы обнаруживаем суды, учрежденные за пределами собственно Англии, каковыми являются суды Шотландии' и Ирландии. Они не всегда зависят от судов Англии, но я полагаю, что в конечном итоге они все подчинены палате лордов.

2) Что касается собственно Англии, то, если я ничего не запамятовал, в классификации Блэкстона мы обнаруживаем следующие моменты:

1. Одиннадцать типов различных судебных палат, существующих в соответствии с общим правом (common law) ; правда, четыре из них, по-видимому, уже утратили свое значение.

2. Три типа судебных палат, юрисдикция которых распространяется на всю страну, но применяется лишь к определенным видам дел.

3. Десять типов судебных палат. К одному из этих типов принадлежат местные суды, учрежденные различными парламентскими актами или существующие по традиции либо в Лондоне, либо в провинциальных городах и местечках. Эти суды столь многочисленны и столь разнообразны по своему устройству и регламенту деятельности, что Блэкстон отказывается от изложения всех деталей их деятельности.

Таким образом, вслед за Блэкстоном мы обнаруживаем в Англии того времени, то есть второй половины XVIII века, двадцать четыре вида судов, причем каждый из видов подразделялся на великое множество разновидностей, имевших собственную особую физиономию. Даже если не учитывать те суды, которые, по-видимому, уже исчезли с тех пор, то все равно их остается еще восемнадцать-двадцать.

Если мы повнимательнее присмотримся к английской системе судопроизводства, то без особого труда заметим в ней всякого рода несовершенства.

Несмотря на существование общих судов, в Англии часто недоставало мелких трибуналов первой инстанции, расположенных поблизости от подсудных лиц и созданных для разбора на месте мелких дел при малых издержках. Отсутствие такого рода судов делало английское правосудие затруднительным и дорогостоящим. Дела одного рода входят в компетенцию сразу нескольких судов, что придает началу судебного процесса ужасную неопределенность. Почти все апелляционные суды в известных случаях ведут дела в первой инстанции, иногда как суды общего права, иногда как суды .справедливости. Апелляционные суды очень разнообразны, их роднит только подчиненность палате лордов. Административные споры не отделены от обычных спорных дел, что в глазах наших легистов выглядело бы страшным уродством. Наконец, все эти суды черпают основания для своих решений в четырех различных законодательствах. Одно из них основывается только на прецедентах; другое законодательство справедливости - и вовсе не основано ни на чем определенном, ибо оно обращено против обычаев и статусов и единоличным действием судьи исправляет обветшалые или слишком жестокие обычаи и статусы.

Таковы пороки этой системы. И если сравнить громадную и старомодную машину английского правосудия с новейшей фабрикою нашей судебной системы, сравнить простоту, связность, тщательно выверенную последовательность всех звеньев последней со сложностью и несвязанностью первой, то пороки английской системы покажутся еще более значительными. Тем не менее во времена Блэкстона не было другой такой страны, где бы великое предназначение правосудия исполнялось с такою полнотою, как в Англии. Иными словами, только в Англии любой человек какого бы он ни был звания, против кого бы он ни вел дело против простого обывателя или принца крови -любой человек мог быть уверенным, что его выслушают и что в любом из судов своей страны он найдет наилучшие гарантии для защиты жизни, свободы и состояния.

Это не означает, что пороки английской системы судопроизводства способствуют воплощению того, что я называю здесь великим предназначением правосудия. Сказанное мною доказывает лишь тот факт, что в любой системе судопроизводства существуют пороки второстепенные, которые умеренно вредят достижению предназначения правосудия, и пороки главные, которые не только значительно вредят правосудию, но и разрушают его, даже будучи связанными со многими второстепенными совершенствами. Недостатки первого рода заметить легче всего, именно они прежде всего поражают воображение обывателей. Они, как говорится, бросаются в глаза. Недостатки второго рода чаще всего более скрыты и обычно подмечаются вовсе не юристами или профессиональными знатоками.

Кроме того, отметим, что иные моменты могут выступать то в качестве второстепенных, то в качестве основных недостатков в зависимости от времени и политической организации общества. Во времена господства аристократии и неравенства преобладающее значение обретает стремление смягчить привилегии отдельных лиц перед судом, упрочить гарантии слабой стороны против сильной, усилить роль государства - естественно беспристрастного, когда дело идет только о спорах между двумя его подданными. Но важность этих черт ослабевает по мере того, как общественное состояние и политическое устройство склоняются к демократии.

Если мы взглянем на английскую систему судопроизводства с точки зрения этих принципов, то обнаружим, что соседи наши, сохранив все недостатки, способные сделать правосудие неясным, запутанным, медлительным, дорогостоящим и стесняющим, предприняли бесчисленно много предосторожностей, дабы сильный никогда не смог оказаться в более благоприятном положении, нежели слабый, а государство получило бы ущерб от частного лица. По мере того, как мы углубляемся в изучение деталей английского судопроизводства, мы видим, что государство даст каждому гражданину всякого рода оружие для самозащиты и что вообще отношения в этом обществе строятся таким образом, чтобы предоставить любому человеку все возможные гарантии против продажности судей и собственном смысле этого слова, а также против той продажности, которая носит более обыденный, но и более опасный характер, особенно в периоды демократии - против продажности, порожденной раболепием судов перед государственной властью.

Со всех этих точек зрения английская система правосудия вопреки всем встречающимся еще второстепенным недостаткам кажется мне выше нашей, которая, хоть и не поражена ни одним из указанных пороков, тем не менее нс обладает и ее главными достоинствами. Будучи превосходной в отношении главных гарантий, предоставляемых каждому гражданину в его спорах с частными лицами, наша система гораздо слабее английской в другом отношении в области гарантий индивида в его отношениях с государством. По именно эту сторону как раз и следовало укреплять в демократическом обществе, подобном нашему.

2. Преимущества парижского округа.

Этот округ пользовался равными преимуществами как в отношении правительственных милостей, так и относительно собираемых налогов. Пример: письмо генерального контролера интенданту округа Иль-де-Франс, датированное 22 мая 1787 г., уведомляет интенданта о том, что король назначил Парижскому округу пособие на благотворительные работы - 172800 ливров в год. Кроме того, предполагается выделить 100 тыс. ливров на покупку коров, предназначенных для раздачи земледельцам. Из этого письма мы видим, что означенная сумма в 172800 ливров должна распределяться одним интендантом при условии соблюдения им установленных правительством общих правил и при утверждении ведомости о распределении средств главным контролером.

3. (к стр.141) Администрация Старого порядка слагалась из множества различных властей, созданных в разное время , чаще всего в фискальных, а не в собственно административных целях и имевших порой одно и то же поле деятельности. Путаницы и борьбы между ними можно было избежать только при условии, что каждая из этих властей либо ограничивала свои действия, либо бездействовала вовсе. Но как только они пожелали выйти из этого состояния апатии, то запутались и стали мешать друг другу. Поэтому-то жалобы на сложность административного механизма и смешение его ведомств становились все настойчивее непосредственно перед Революцией, чем за 30 или 40 лет до нее. Это происходило не потому, что политические институты сделались хуже; напротив, они значительно улучшились. Просто политическая жизнь стала деятельней.

4. Произвольное повышение поборов. (к стр.145)

Насколько можно судить по приведенной ниже переписке, высказывание короля по поводу тальи можно с тем же основанием отнести и к двадцатине. В 1772 г. генеральный контролер Террей провел постановление о значительном - на 100 тыс. ливров - повышении двадцатины в Турском округе. О том, сколь эта мера была огорчительной и в какое затруднительное положение поставила она интенданта округа, г-на Дюклозеля, искусного администратора и достойного человека, можно судить по его конфиденциальному письму, в котором говорится следующее: "Легкость, с которой были выплачены 250 тыс. ливров (предшествующее повышение) , вероятно поощрила к превратному толкованию событий и породила июньское письмо".

В еще одном конфиденциальном письме, составленном по тому же поводу и адресованном руководителем податных сборов интенданту, говорится: "Если, как вы изволили засвидетельствовать, требуемое повышение представляется всем крайне обременительным и возмутительным во всеобщей нищете, то провинция, усматривающая свою защиту, и покровительство лишь в Вашем мягкосердечии, просила бы Вас избавить ее от столь ненавистных дополнительных податных списков, могущих привести ко всеобщему возмущению".

Эта переписка демонстрирует отсутствие всякого основания при решении податных вопросов и царящий в них произвол даже при самых честных намерениях. Интендант, равно как и министр, возлагает бремя прибавочного налога порой на земледелие в большей степени, чем на промышленность, а порой на какой-либо один вид земледелия (например, на виноградарство). Это зависело от того, насколько промышленность или данная отрасль земледелия нуждались, по их мнению, в особо бережном отношении.

5. Каким образом Тюрго характеризует сельский люд в преамбуле к записке, поданной королю. (к стр.147)

"На большей части королевства сельские общины состоят из крестьян бедных, невежественных и грубых, неспособных к самоуправлению", - говорит он.

6. Каким образом революционные идеи естественно развивались в умах при полном господстве Старого порядка. (к стр.150)

В 1779 г. один адвокат обращается к совету с просьбой издания указа, который бы установил максимальную цену на солому во всем королевстве.

7. В 1781 г. главный инженер пишет интенданту по поводу одного прошения о дополнительном возмещении убытков: "Проситель не обращает внимания на то, что даруемые пособия составляют особую заслугу Турского округа и что большим счастьем было бы возмещение хотя бы части понесенных потерь. Если возмещать убытки, как того требует проситель, то на это не хватило бы и 4 млн. ливров".