Великая французская революция » Черноверская Т.А. Проблема революционной диктатуры...

Черноверская Т.А. Проблема революционной диктатуры...

Т.А.Черноверская
ПРОБЛЕМА РЕВОЛЮЦИОННОЙ ДИКТАТУРЫ
КАК ПЕРИОДА ПЕРЕХОДА К НОВОМУ ОБЩЕСТВУ
В МИРОВОЗЗРЕНИИ СЕН-ЖЮСТА


Статья опубликована в сборнике:
Проблемы истории Запада (Античность,
Средние века, Новое время ).Омск, 1991.

Материалы статьи были представлены
в виде докладов на конференциях
"Социокультурные утопии Просвещения"
(Москва, 1988) и "К 200-летию
Французской революции XVIII века"
(Омск, 1989).

Проблема революционной диктатуры, соотношения демократии и диктатуры в революционную эпох в последнее время с новой остротой встала в общественном сознании. Сама по себе проблема не нова, но в разное время и разными людьми она решалась неодинаково.

Для политической мысли эпохи Просвещения характерно представление, что достаточно установить разумные законы, соответствующие природе человека, как сразу установится царство разума и справедливости. Это же представление мы встречаем в различных учениях утопического социализма, а также в планах и деятельности революционеров XIX века, считавших, что первоочередной задачей после захвата власти является созыв Учредительного собрания и выработка конституции. Очень немногие, опираясь на опыт предшествовавших революций, высказывали мысль о необходимости проведения важнейших первоначальных преобразований правительством, наделенным чрезвычайными полномочиями, опирающимся не на конституционный закон, а на те силы, которые позволили ему прийти к власти, т.е., фактически о необходимости более или менее длительного периода перехода к конституционному правлению, периода революционной диктатуры.

Для абсолютного большинства само понятие "диктатура" ассоциировалось в первую очередь с ликвидацией демократических завоеваний, с гибелью республики: диктатура Суллы и Цезаря, подготовившие установление Римской империи, диктатура Кромвеля, подготовившая восстановление монархии в Англии, наконец, диктатура Наполеона. Эта реальная опасность военной, военно-политической диктатуры, которая так часто подстерегает революцию, определяла во многом и отношение к революционной диктатуре, слишком часто сводимой лишь к насилию, к террору, то есть к той стороне ее, которая слишком часто оказывается обременена самыми тяжкими последствиями.

В условиях подобного общественного мнения требовалась немалая смелость от Павла Пестеля, чтобы утверждать, что "Франция блаженствовала под властью Комитета общественного спасения"(1), требовалось немалое мужество от Гракха Бабефа, чтобы признать, что "диктаторское правление" Робеспьера и Сен-Жюста "было дьявольски хорошо задумано"(2). Тот и другой, отстаивая необходимость переходного периода, опирались прежде всего от опыта якобинской диктатуры.

Показательно при этом, что и Гракх Бабеф, и Павел Пестель в своих проектах предполагали использовать период временного революционного правления (фактически, периода революционной диктатуры) не только для создания нового государственного устройства, но и для проведения важнейших социально-экономических преобразований в коммунистическом или эгалитарном духе. И здесь характерна эволюция отношения Бабефа к революционной диктатуре — от полного ее неприятия как покушения на свободу, до признания необходимости для установления равенства пойти на некоторое ограничение свободы(3).

В период Французской революции, когда само слово "диктатура" звучало более чем одиозно, когда обвинение политических противников в стремлении к диктатуре было одним из наиболее распространенных и в то же время одним из самых страшных, один лишь Жан Поль Марат имел смелость требовать установления временной диктатуры для подавления контрреволюции — сначала диктатуры военного трибуна, затем триумвирата, затем трибуната.

Уже непосредственно в период якобинской диктатуры Максимилиан Робеспьер объяснял необходимость ее в докладе 5 нивоза II года (25 декабря 1793 г.): "Цель конституционного правительства — сохранить республику; цель революционного правительства — создать ее. Революция это война свободы против ее врагов; конституция это режим победоносной и мирной свободы"(4).

Однако, и Марат, и Робеспьер видели в революционной диктатуре, насколько это следует из их публичных выступлений, главным образом средство борьбы с врагами революции, рассматривали ее как временное ограничение свободы ради конечного торжества свободы. И в гораздо меньшей степени связывали ее с установлением равенства, даже в том умеренно-эгалитарном духе, который соответствовал общественному идеалу того и другого.

Анализ некоторых данных позволяет предположить, что Луи Антуан Сен-Жюст вплотную подошел к пониманию необходимости революционной диктатуры не только для установления царства свободы, но и для проведения социально-экономических преобразований эгалитарного характера, причем подошел к этому как в своей практической деятельности, так и в осмыслении происходящего.

Правда, в своих публичных выступлениях Сен-Жюст само слово "диктатура" употребляет лишь тогда, когда считает необходимым защитить от обвинений в диктатуре правительство(5). Однако, в мемуарах Бертрана Барера и Лазара Карно мы находим описание бурной сцены, происшедшей во время соединенного заседания Комитетов общественного спасения и общей безопасности, во время которого Сен-Жюст предложил для укрепления революционного правительства, для повышения эффективности его деятельности наделить диктаторскими полномочиями Робеспьера(6). Конечно, эти свидетельства двух активных термидорианцев, заинтересованных в том, чтобы обвинить своих политических противников в открытом стремлении к диктатуре для оправдания собственных действий во время переворота, требуют очень осторожного отношения. Но и Филиппо Буонарроти, близкий к Робеспьеру, но, правда, находившийся летом 1794 г. с миссией вдали от Парижа, писал об этом предложении, как о факте общеизвестном(7).

Французский историк Альбер Оливье высказал предположение, что Сен-Жюст на самом деле предложил на этом заседании альтернативу — установление единоличной диктатуры либо цензуры по римскому образцу для контроля за деятельностью должностных лиц(8). Действительно, один из фрагментов о Республиканских установлениях Сен-Жюста, специально посвященный организации цензуры, начинается с утверждения, что "всякой революции необходим диктатор, чтобы спасти ее посредством силы, или цензоры, чтобы спасти ее посредством добродетели"(9).

Представляется, что связь между мыслью о необходимости временной диктатуры и Республиканскими установлениями, не исчерпываясь этим, была куда более глубокой.

Через год после термидорианского переворота, отвечая от имени четырех бывших членов правительственных Комитетов на обвинения, выдвинутые против них Лораном Лекуантром, Бертран Барер несколько иначе, чем впоследствии в Мемуарах, рассказал о вышеупомянутом соединенном заседании Комитетов: по его словам, Сен-Жюст предложил передать управление Францией "патриотической депутации до тех пор, пока не будут введены республиканские установления"(10).

Теория Республиканских установлений занимает центральное место в структуре мировоззрения Сен-Жюста в последний год его жизни, и не может быть до конца понята вне этого контекста, однако здесь хотелось бы остановиться лишь на одной из составляющих этой системы, сделав предварительно небольшое отступление.

Сен-Жюст рассматривает Республиканские установления как "гарантию правительства свободного народа от разложения нравов и гарантию народа от разложения правительства"(11), задачу их видел в том, "чтобы установить согласие в семьях, дружбу между гражданами, чтобы поставить общественный интерес на место всех прочих интересов, чтобы подавит преступные страсти и возвратить сердца страстям естественным и невинным, чтобы создать родину"(12). "Они поддерживают любовь к отечеству и самый революционный дух, когда революция уже прошла"(13). В Республиканских установлениях Сен-Жюст видел единство формы и содержания в организации общественной и частной жизни в Республике, призванных не просто служить дополнением к конституционным законам, но быть условием их действенности.

Сама эта постановка проблемы еще не входит в противоречие с утвердившимся в век Просвещения представлением, что движущей силою исторического прогресса является разумная деятельность сравнительно небольшой группы людей, и что, следовательно, средство исцеления современного общества есть издание хороших законов, исправление нравов, просвещение разума. Элементы материалистического понимания общественных явлений, и в частности, представления об определяющем влиянии экономических отношений на политику, едва прорывались в XVIII веке сквозь эти представления, являясь скорее исключением. Наиболее ярким из таких исключений является учение Руссо о происхождении неравенства.

С началом Великой французской революции вера во всемогущество мудрого законодателя практически безраздельно господствовала как среди лидеров революционного движения, так и среди рядовых его участников. Да и как было не увлечься этой идеей, когда, казалось, всего можно добиться, стоит лишь приложить усилия. Активные деятели Революции как правило и представить себе не могли, чтобы их действия зависели от чего-либо иного, кроме их воли. Правда, уже в период Революции такие крупные ее деятели, как Жан Антуан Кондорсэ или Антуан Барнав делали попытки объяснить ее с точки зрения объективных исторических закономерностей - в особенности это касается Барнава, который в своем "Введении во Французскую революцию" впервые последовательно рассматривает ее как результат экономического развития Франции, как борьбу движимой, т.е., по существу, буржуазной собственности (собственности на вещи, сделанные руками человека), и собственности недвижимой, земельной, т.е., феодальной. Но и Кондорсэ, и Барнав писали свои труды в период вынужденного досуга, когда в ходе политической борьбы они были фактически отстранены от активной политической деятельности и получили возможность осмыслить пройденный страною путь.

Тем более интересно проследить появление мыслей о влиянии экономических отношений на политику, более того, об определенном примате экономики над политикой, у человека, находящегося в самом центре политической жизни революционной Франции, попытаться определить место этих мыслей в системе взглядов Сен-Жюста, который выделяется не только среди робеспьеристов, но и в целом среди виднейших деятелей Революции повышенным интересом к проблемам экономическим, к влиянию экономики на политику. Причем, проявился этот интерес лишь с вступлением его на широкую политическую арену.

Правда, уже в сочинении, над которым он работал в год, предшествовавший падению монархии и созыву Национального Конвента, "О Природе, Гражданском состоянии и Гражданской общине, или Правила независимости управления", в том сочинении, где мы уже встречаем более или менее оформленный эгалитарный общественный идеал, мы встречаем и восходящее к Руссо представление о связи между собственностью и появлением неравенства, между развитием земледелия, торговли и завоеваниями — и появлением государства, но это были лишь абстрактные теоретические рассуждения(14).

При переходе к постановке и попытке разрешения конкретных проблем общественной жизни Республики в речи "О продовольствии", произнесенной им в Конвенте 29 ноября 1792 г. — это была его вторая речь — Сен-Жюст на какое-то время оставляет в стороне эгалитарный общественный идеал, который и был-то до этого скорее неопределенной мечтой об очень отдаленном будущем. Но в этой речи мы встречаем указания на необходимость "вывести народ из состояния неуверенности и нищеты, которые его портят", ибо "без гордости нет патриотических добродетелей, — нет гордости в нужде"(15). Тогда же он говорит, что "монархия во Франции пала благодаря порокам своего экономического режима"(16), указывает на экономические причины войны, которую вели против революционной Франции страны Коалиции.

Все это дало основания французским историкам Альберу Собулю и Морису Домманже утверждать даже, что Сен-Жюст "предвосхитил некоторые идеи Маркса"(17). Не преувеличивая значения этих рассуждений для развития общественной мысли, следует отметить, что в мировоззрении Сен-Жюста они отнюдь не были случайными.

В этой же речи Сен-Жюст указывает на необходимость не только скорейшего принятия хорошей конституции, которая примирила бы все интересы, но установления хорошей системы управления(18), что по сути предвосхищает в его мысли идею установлений.

Особенно отчетливо теснейшая связь между экономикой и политикой проявляется у Сен-Жюста с весны 1794 г., в его знаменитых вантозских докладах и в "Республиканских установлениях", где нашел наиболее полное выражение его эгалитарный общественный идеал. В докладе 8 вантоза, обосновывая необходимость удовлетворить нужды неимущих патриотов за счет имущества врагов Революции, подчеркнув, что "сила вещей ведет нас к результатам, о которых мы, быть может, и не помышляли"(19), он говорит, развивая мысли, высказанные еще в речи "О продовольствии": "Считаете ли вы, что государство может существовать, если гражданские отношения противоречат форме правления"(20), "революция, происшедшая в управлении, не проникла в гражданское состояние"(21). 23 вантоза он вновь призывает "совершить революцию в гражданском состоянии"(22). Еще недавно это могло показаться нам чистейшей абстракцией, для современников же Сен-Жюста понятия "гражданское общество", "гражданское состояние" были наполнены вполне реальным смыслом, означая отношения, основанные на собственности; сам Сен-Жюст неоднократно определял гражданское состояние как "отношение потребностей" людей.

Подобные идеи естественным образом соединяются у Сен-Жюста с этической составляющей его общественного идеала. Особенно отчетливо связь между экономикой и нравами проявилась в "Республиканских установлениях", посмертно изданных заметках, большая часть которых относится именно к весне 1794 г. "Эти дав предмета (экономика и нравы — Т.Ч.) имеют столь много общего, что почти невозможно рассматривать их по отдельности. Немногие правительства могут устоять перед пороками своей экономической системы"(23). Последнее утверждение, думается, свидетельствует о том, что для Сен-Жюста экономика была уже чем-то большим, нежели частью этики, как у просветителей.

Рассматривая "нравы", т.е., то, что в терминологии XVIII века означало традиции, обычаи в их положительном проявлении, как цель и в то же время условие существования Республики, Сен-Жюст замечает, что "если бы у нас были (добрые) нравы, все пошло бы хорошо; чтобы улучшить их нужны установления"(24), а в другом месте утверждает: "чтобы реформировать нравы, нужно начать с удовлетворения потребностей и интересов"(25).

Таким образом, в мировоззрении Сен-Жюста переплетаются характерная для века Просвещения вера во всемогущество мудрого законодателя, особенно отчетливо проявившаяся в самой мрачной и в самой оптимистической его речи - "О продовольствии" и "О Конституции" — и понимание глубочайших связей между экономикой и политикой — но вопрос об их соотношении требует еще более детального изучения.

Но какая же связь между всем этим и диктатурой?

Когда к началу осени 1793 г. стало ясно, что внешняя опасность и размах внутренней контрреволюции сделали невозможным немедленное введение в действие новой Конституции, в создании которой Сен-Жюст принимал самое деятельное участие, Комитет общественного спасения именно ему — вероятно, не случайно — поручил представить Конвенту доклад о введении во Франции временного революционного порядка управления вплоть до заключения мира.

Подчеркнув, что отказаться от управления государством на основании конституционных законов вынуждает то, что "заговоры постоянно вносят смуту в государство", что "отечество тысячу раз становилось жертвою снисходительных законов"(26), Сен-Жюст значительную часть своего доклада посвятил необходимости если и не реорганизации всей системы управления, то по крайней мере установления строжайшего контроля над деятельностью администрации, указав, какую огромную опасность представляет то, что "законы революционны, но их исполнители плохие революционеры"(27). При этом он впервые упомянул о цензуре в том же смысле, в каком о ней пойдет речь в "Республиканских установлениях"(28). Таким образом, уже в октябре 1793 г. Сен-Жюст видит задачу революционного правительства, наделенного чрезвычайными полномочиями, не только в подавлении контрреволюции и защите отечества от внешнего врага, но и в организации системы управления. Эту задачу революционного правительства он с еще большей остротой подчеркнул в одном из своих последних докладов — "Об общей полиции" 26 жерминаля (15 апреля 1794 г.) — указав, что "революционный порядок управления не означает ни войны, ни состояния завоевания, но переход от зла к добру, от развращенности к честности, от дурных максим к хорошим"(29). А мы уже видели, сколь тесно связаны в мировоззрении Сен-Жюста политика, нравы — и экономика. Следует добавить лишь, что отдав известную дань стремлению привести народ к счастью даже против его воли, Сен-Жюст пришел к замечательному выводу: "Дело не столько в том, чтобы сделать народ счастливым, сколько в том, чтобы помешать ему быть несчастным; не угнетать - вот и все. Каждый сам сумеет найти свое счастье"(30).

Думается, в этом контексте можно без преувеличения сказать, что Сен-Жюст рассматривал диктаторский по своему характеру революционный порядок управления как период перехода к управлению на основе Конституции и как переход к новому обществу, построенному в соответствии с принципами "Республиканских установлений", как временное ограничение свободы ради конечного торжества свободы и равенства. Однако, подойдя вплотную к пониманию связей между общественным бытием и общественным сознанием, к пониманию созидательных функций революционной диктатуры, он не успел теоретически это осмыслить.