Великая французская революция » Черноверская Т.А. Не судить, но понять

Черноверская Т.А. Не судить, но понять

Т.А.Черноверская
НЕ СУДИТЬ, НО ПОНЯТЬ


Текст выступления на "Круглом столе"
Якобинство в исторических итогах
Великой французской революции,
октябрь 1995 г.
Тезисы опубликованы:
Новая и новейшая история. 1996, № 5.

О том, что отечественная историография Французской революции на протяжении семи десятилетий после революции Октябрьской отличалась якобиноцентризмом, о связанных с этим перекосах говорилось немало. Хотелось сказать несколько слов в защиту якобиноцентризма: такая концентрация внимания историков на эпохе якобинской диктатуры может быть оправдана хотя бы тем, что именно в это время на политической сцене революции мы встречаем наибольшее число и разнообразие действующих субъектов, будь то лица, партии или целые социальные группы. И в этом смысле в якобинском периоде революции как бы сфокусирована значительная часть проблем предшествующих и последующих лет - подобно тому как в революции в целом сфокусированы многие проблемы "Старого порядка" и послереволюционной Франции. И с этой точки зрения якобиноцентризм может быть весьма продуктивным для понимания революции - правда, при соблюдении некоторых условий.

Прежде всего, изучаться должны действительно все субъекты, присутствующие на сцене - образ человека, чье лицо искажено злобой, а поза выглядит неестественной и неустойчивой, потому что противник, с которым он борется, невидим для окружающих, нередко используется для характеристики расхожих представлений о якобинцах у власти. И не только расхожих. Хотя в 80-е - 90-е годы у нас стали появляться работы, посвященные не только собственно якобинцам образца 1793-го и их союзникам-противникам слева, но и фейянам, жирондистам (П.П.Черкасов, А.В.Тырсенко, Э.Е.Гусейнов, С.Я.Карп), но они, как правило, остаются вне хронологических рамок якобинского периода, и нам практически не известно, как именно они действовали в это время . Между тем, выступая в качестве противников якобинской диктатуры, борясь с нею, они отстаивали с оружием в руках, не щадя ни своей, ни чужой жизни, то, что считали единственно правильным, не допуская, что у противников может быть своя правота, демонстрируя ничуть не меньшую, чем у якобинцев, неспособность и нежелание искать консенсус, искать точки соприкосновения. Говорят о догматизме якобинских лидеров. Мне представляется, что либерализм жирондистов был ничуть не менее догматичным. Более того, предельно упростив ситуацию, можно сказать, что с начала революции либеральная доктрина стала реальной программой преобразований в политической и социально-экономической сфере, проводившихся во Франции. Эта программность особенно подчеркивается императивным характером лозунга физиократов: "laisse faire".

Можно сказать, что практически все политические деятели эпохи революции, воспитанные в традициях века Просвещения, оказались заложниками естественно-правовых представлений, представлений о вечности, неизменности и тождественности природы человека, и, следовательно, о неизменных, одинаковых для всех путях и условиях достижения счастья. Но естественно-правовые теории XVIII в. многочисленны и разнообразны - и в то же время после появления "Духа Законов" авторы этих теорий используют язык, понятийный аппарат, созданный Монтескье - и это порождает колоссальную путаницу, в особенности после того как Руссо в "Общественном Договоре", вложив в существующие понятия собственный смысл, создал фактически новый язык со старым словарным запасом. В годы революции это смешение языков проявилось, в частности, в столкновении Горы и Жиронды. А.В.Гордон обратил внимание на разный смысл таких ключевых понятий Революции, как "свобода" и "равенство", для жирондистов и монтаньяров. Я же добавлю, что это расхождение проявляется и в определении таких политических терминов, как "монархия", "республика", "федерализм". Понять это расхождение в терминах мне помогла речь Сен-Жюста "О Конституции".

Какую же доктрину осуществляли якобинцы, когда пришли к власти? Общим местом является представление об их приверженности идеям Руссо (которые сейчас стало принятым характеризовать как "тоталитарные"). - Однако, исследователи давно уже отмечают несоответствие между идеями "учителя" и действиями "учеников", расценивая это несоответствие, в зависимости от собственных убеждений, либо как просто идеологическое прикрытие именем Руссо собственных действий - либо как преодоление под влиянием революционной необходимости жестких рамок учения.

При этом наличие у якобинских лидеров четких представлений о том, каким именно должно быть справедливо устроенное общество и каким образом общество современное должно быть преобразовано, рассматривается как само собой разумеющееся. Однако, и наличие такой программы, и степень, характер восприятия идей Руссо (и других теоретиков эпохи Просвещения) якобинскими лидерами, на мой взгляд, нуждается в дополнительном исследовании. В частности, изучение жизненного пути отдельных якобинских лидеров (например - Сен-Жюста) заставляет усомниться в изначальном существовании такой программы хотя бы у кого-нибудь из них (в отличие от программы либеральных преобразований у их предшественников у власти в революционной Франции). Так, например, неоднократно обращалось внимание на некоторую неопределенность, нечеткость идейной платформы Робеспьера в период Учредительного собрания - при констатации в целом ее демократизма. В эволюции мировоззрения Сен-Жюста на протяжении его очень короткой жизни можно проследить практически весь путь развития оппозиционной "Старому порядку" общественной мысли XVIII века, от либертинажа до якобинской диктатуры. По-видимому, нечто подобное можно сказать и о других, хотя бы о тех, кого мы относим к робеспьеристам.

Похоже на то, что вплоть до прихода к власти в результате восстания 31 мая - 2 июня 1793 г., - что оказалось для них достаточно неожиданным, - сама возможность преобразовать общество виделась им лишь в неопределенно далекой перспективе. Во многом именно практическая деятельность в чрезвычайных обстоятельствах во время миссий - Сен-Жюста в прифронтовые департаменты Рейна и Севера, Кутона в департамент Пюи-де-Дом, - успех в осуществлении мер, продиктованных необходимостью и позволивших поверить в возможность для большинства людей поставить общественное благо выше личного, сделать первое условием второго, - все это по-видимому и привело к попытке осуществить подобные преобразования в масштабах всей страны. Но то, что оказывалось возможным в чрезвычайных обстоятельствах, далеко не всегда годится для мирной жизни. Таким образом, общие представления о должном определяли образ действий в конкретной ситуации, а успех принятых мер побуждал расширять масштабы их применения.

Представляется, что в старинном споре о влиянии "идей" и/или, говоря словами Сен-Жюста, "силы вещей, что ведет нас к результатам, о которых мы и не помышляли", на характер якобинской диктатуры можно приблизиться к адекватному пониманию, лишь обратившись к тому, как конкретно эта политика формировалась, а именно, какие обстоятельства вызывали (или провоцировали) те или иные действия или служили им оправданием, а также на то, какие именно особенности идеологии или мировосприятия в целом определяли характер реакции на эти обстоятельства. Но конкретные обстоятельства очень часто, к сожалению, оказываются незамеченными при вынесении общих суждений о якобинской диктатуре, и в особенности о терроре. Так, повторяя известную формулировку Ф.Энгельса, что "к концу 1794 г. границы были почти обеспечены, 1794 год начался благоприятно, французские армии почти повсюду действовали успешно", и тогда террор сделался для Робеспьера "средством самосохранения, и тем самым стал абсурдом", говоря об усилении террора в последние полтора месяца якобинской диктатуры, после принятия печально знаменитого закона 22 прериаля (10 июня 1794 г.), почему-то забывают о том, что подлинный пик применения террора приходится на декабрь 1793 - январь 1794 гг., и главным образом на районы открытых восстаний на юге и северо-западе страны, что в феврале-марте, после принятия второй части декрета о революционном порядке управления (14 фримера II года), содержащей статьи о запрещении передавать полномочия, наиболее отличившихся комиссаров-террористов отзывают в Париж, освобождая от них провинцию.

Почему, однако, для того чтобы остановить их произвол, потребовалось несколько месяцев и донесения Жюльена-младшего? Ведь и Каррье, и Колло д'Эрбуа, и Фуше сообщали Конвенту и коллегам о своих действиях достаточно точно и откровенно - вплоть до способов расправы и числа жертв: "Апостол разума просвещает и воодушевляет все умы, возвышает их до уровня революции; предрассудки, суеверия, фанатизм рассеиваются перед факелом философии. Мине, прежний епископ, теперь председатель департамента, обличил в красноречивой речи ошибки и преступления духовенства и сложил с себя сан священника; пять кюре последовали его примеру... Происшествие другого рода уменьшило число священников: 82 из числа тех, кого мы называем неприсягнувшими, были заперты в барке на Луаре; я только что получил известие, что все они погибли в реке", - докладывал Конвенту из Нанта Каррье 8 фримера (28 ноября). - "Нас воодушевляет идея республиканского правосудия - быстрого и грозного, как воля народа. Оно должно поражать, как молния, и оставлять лишь пепел. Оно разрушит этот бесчеловечный город... Мы разрушаем пушечными ядрами и взрывами мин столько, сколько это возможно", - сообщал 16 фримера (6 декабря) из Лиона Колло д'Эрбуа Морису Дюпле, квартирохозяину Робеспьера. Быть может, дело отчасти в использовании языка, напыщенная риторика которого одними воспринималась буквально, как это и было написано, другие же, воспитанные на античной литературе и знакомые с Вольтеровскими наблюдениями по поводу классических текстов, склонны были усматривать в этих донесениях риторические преувеличения. Если сравнить с этими текстами, например, донесение Пьера Гато, друга Сен-Жюста, из Страсбурга: "Было время , когда Сен-Жюст прибыл в эту несчастную армию. Он все воодушевил, оживил, возродил. Святая гильотина в блистательном действии и благодетельный террор производят здесь чудесным образом то, чего от разума и философии пришлось бы ждать целый век", - нетрудно заметить, что по стилю оно практически не отличаются от донесений Колло или Каррье. А ведь политика Сен-Жюста в миссии настолько отличалась от политики вышеназванных депутатов, что впоследствии даже термидорианский Конвент отказался удовлетворить жалобы на нее обновленного Страсбургского муниципалитета.

С марта 1794 г. применение террора в провинции резко сокращается, и вплоть до Термидора ситуация остается без значительных изменений. Новую же волну террора в Париже, включая закон 22 прериаля, можно, по-видимому, связать, с одной стороны, с таким обстоятельством как ликвидация провинциальных трибуналов и передача всех дел "врагов революции" Парижскому революционному трибуналу (согласно декрету 27 жерминаля лица, подлежащие суду революционного трибунала, должны были доставляться в Париж); с другой стороны - с обострением ситуации на театре военных действий в связи с апрельско-майским наступлением соединенных вооруженных сил антифранцузской коалиции (о котором вообще почти никто не вспоминает), с тем, что взятие австрийцами Ландреси открывало им путь на Париж, а это способствовало новому усилению панических настроений в столице, страха перед угрозой реставрации. Разумеется, все сказанное не исключает мотива удержания власти.