Великая французская революция » Суслов М. "Словарь революции"

Суслов М. "Словарь революции"

Михаил Суслов
Словарь революции


Описание понятий, вокруг которых разворачивается семантическое пространство
французской революции в романах Диккенса "Повесть о двух городах"
и Франса "Боги жаждут".

Статья поступила для публикации
на сайте 27 мая 2000 г.

АРИСТОКРАТ - злейший враг Республики. В годы революции произошла тотальная инверсия социальных статусов. Вывернутое наизнанку общество может теперь войти в новый мир, который ныне принадлежит нищим. Дарней попал в камеру, где содержались аристократы. "Эти галантные манеры, изящные реверансы и поклоны так не вязались с грубым убожеством тюрьмы, что Дарнею казалось, будто его обступили выходцы с того света"(1), что он "уже попал в царство теней". Описывая первый суд над Дарнеем в Париже, автор замечает: "глядя на присяжных и на всю эту буйную толпу в зале, можно было подумать, что здесь все перевернулось: преступники собрались судить честных людей"(2). В тексте аристократы становятся пассажирами телег, везущих на казнь, и нет силы обратить эти телеги в кареты самодержавных властителей, блестящей свиты и всесильных придворных.

ВОЗМЕЗДИЕ - принцип революционной справедливости. Трибунал наказывает из чувства мести и революционной целесообразности, он грозен, как рок. Возмездие отражает идею "чистого" правосудия, идеального, лишенного флера цивилизации, такого, которое приветствует Бротто как правосудие с помощью метания жребия. Для такого правосудия возмездие не зависит от личной вины. Революция, вдохновленная идеологией Просвещения, разоблачившей идею первородного греха, возвратила все на круги своя: человек всегда заслуживает наказания. Эвремонда хотят казнить, так как "аристократ по происхождению и по натуре, враг Республики, заведомый угнетатель народа"(3), Люси с дочерью виноваты как представители того же рода угнетателей. Бывшему графу Мобелю ("Боги жаждут") также вменяют в вину его происхождение. Генерала судят не потому, что предатель, а потому, что проиграл; для Гамлена "в лице этого ничтожного человека следовало нанести удар двум страшным чудовищам, терзавшим отечество, - мятежу и поражению. Стоило, в самом деле, выяснять, виновен или не виновен этот военный!" (4) Высшая ценность в революционном обществе - это Республика, и если кто-то совершит против нее преступление даже в сердце своем (по лицу доктора Манетта видно, что он не друг Республики; Люси убивается в ожидании казни Дарнея, чем демонстрирует неуважение к Трибуналу (5), то мадам Дефарж и гражданка Месть настигнут его и покарают. Таким образом, если трибунал воистину зрел бога, то это был карающий бог язычников, а не высшее светлое божество Разум, как полагал Гамлен.

ГИЛЬОТИНА - один из самых мистически окрашенных символов в обоих текстах. "Зубастая кумушка", "народная бритва" стала символом возрождения человечества, она заменила собой крест"(5). Сакральный смысл гильотинирования отмечен Диккенсом: "служители святой Гильотины, в полном облачении, торжественно приступают к священнодействию"(6). "Эпоха блаженства" рождалась в крови казненных, и Франс подчеркивает, что рождение инквизитора Гамлена связано с казнью. Его мать рассказывает, что он родился преждевременно, когда ее "чуть не сбили с ног на Новом мосту любопытные, торопившиеся на казнь Де-Лалли"(8). Революция начинается взятием Бастилии, и мадам Дефарж расправилась с комендантом, "наступив ему на затылок, взмахнула ножом...и одним ударом отсекла ему голову"(9). Во многих культурах расчленение тела является формой временной смерти и нового рождения. И гильотина становится орудием рождения нового мира. Воистину, "святая гильотина, спаси отечество!" (10)

ИМЕН СМЕНА - распространенная тенденция в романах. Революция нарекает своих детей новыми именами. "Добрый день, гражданка. - Добрый день, гражданин". Бротто - в прошлой жизни дворянин дез-Илетт, проститутка Атенаис - Марта Горкю, Соломон Просс - Джон Барсед, Чарльз Дарней - Шарль Д'Эвремонд. Филиппа Демаи прозвали Барбару, Марата - Другом Народа, безродного пса шутники кличут Питтом. У А. Франса переименовали и площадь Дофина в Тионвилльскую, Гревскую - в площадь Революции, в тексте фигурируют площадь Опрокинутого Трона, Национальная площадь, улица Закона. Диккенс подметил другую особенность - деперсонализация имен собственных: Жак Первый, Жак Второй, Жак Третий, etc.

КАРНАВАЛ - общее состояние революционного общества, выраженное в необузданности, снижении уровня, инверсии. Революционный карнавал всенароден, в нем участвуют все, он не знает границ, в нем живут, а не играют. Таковы, например, сцены бунта в Сент-Антуанском предместье и взятия Бастилии у Диккенса. Карнавал освобождал от норм и запретов, он "сокрушил и растоптал все установления, уставы и своды законов, не оставив от них камня на камне"(11), равно как и от титулов и иерархий. "Революционный трибунал стремился к торжеству идеи равенства, карая грузчиков и служанок так же сурово, как аристократов и финансистов"(12). Установленная Конвентом единообразная форма обращения оттеняет идею карнавального равенства. Наконец, амбивалентность карнавала утверждается тем, что убивая, он возрождает. (см. Гильотина) Карнавальная стихия подчеркивает дионисийское начало в революции. Вино, разлитое в начале "Повести..." пресуществляется в кровь. Тогда разбился бочонок с вином и народ бросился черпать, вылизывать, сосать и даже грызть набухшие вином доски. А потом они бросились "целоваться, обнимались, жали руки направо и налево, пили за здоровье друг друга или целой компанией в обнимку пускались в пляс"(13). Дарней дивился на фантастические зрелища, открывавшиеся ему во время путешествия по революционной Франции. Проезжая мимо "какой-нибудь жалкой глухой деревушки, он...видел светящиеся окна и залитую огнями деревенскую улицу, где люди, взявшись за руки, водили хоровод среди ночи, кружась словно призраки вокруг чахлого деревца, именуемого древом Свободы". Поразительно описание карманьолы у Диккенса.

Толпа было громадная, человек пятьсот, и все они плясали как одержимые. Музыки не было, они плясали под собственное пение. Пели сложенную в то время излюбленную революционную песню с грозным отрывистым ритмом, напоминавшим какое-то дикое лязганье или скрежет зубовный... Когда вся толпа вышла на открытое место и закружилась перед тюрьмой, что-то похожее на фигуры какого-то дикого неистового танца стало проступать в этом кружении. Что-то поистине дьявольское было в этой пляске; никакая ожесточенная битва не могла бы произвести такого страшного впечатления; невинное здоровое развлечение - танец, превратилось в какой-то бесовский пляс, гневный, дурманящий голову и разжигающий страсть. (14)

Карнавальные мотивы проявляются и в инверсии: аристократы и господа жизни сидят в тюрьме, бедняки судят их в трибуналах (см. Аристократ). Вместо фонарей висят на проволоке люди, вместо безобидных Арлекинов, Скарамушей и Колетт на кончике жерди Бротто висят Кутоны, Сен-Жюсты и Робеспьеры. Прослеживается и дионисийская суицидальная тенденция. "Теперь жертвы со всех сторон сами предлагают себя. Дворяне, девицы, солдаты, публичные женщины потоком устремляются в Трибунал, торопят судей, медлящих с приговором, требуют смерти...А сколько есть и таких, еще более горячих и гордых, которые, не желая уступать эту честь судьям и палачам, сами убивают себя! Жажде убийства соответствует жажда смерти"(15). Так например, Атенаис, видя, что какие-то должностные лица уводят ее добрейшего господине Мориса, закричала: "Да здравствует король!" и разделила с ним участь. Гамлен во время термидорианского переворота пытается покончить с собой. Картон идет на смерть вместо Дарнея.

Карнавальная атмосфера создается также специфическим юмором. "В каких только шуточках и остротах не изощрялись на ее [гильотины] счет! - Незаменимое лекарство от головной боли, верное средство, предупреждающее седину, лучшее средство для восстановления цвета лица" и т.д. (16) В очереди у булочной "на каждое слово, на каждый жест, на каждое положение, способное привести веселых французов в игривое настроение, кучка юных озорников затягивала "Ca ira!" (17). Издеваясь над откупщиком Фулоном, засовывая ему в рот пучок травы, мадам Дефарж шутила: "Пусть-ка он теперь поест травки!...Люди, стоявшие позади мадам Дефарж , передали ее слова другим...и так это и пошло по рядам, и вскоре весь зал и площадь, и ближайшие улицы огласились громкими рукоплесканиями"(18)

КОНСЬЕРЖЕРИ - тюрьма политических смертников в годы Революции. В романах - промежуточный этап между жизнью и смертью, между Бастилией и "эпохой блаженства", пространство интенсивной карнавальной символики, связанной с идеей умирания и возрождения. Это квинтэссенция карнавала. Заключенные "проявляют веселость и большую склонность к шуткам", причем бодрость черпают в "вине и водке, сообщавших их веселью неистовый и безрассудный характер"(19) с суицидальными последствиями: "некоторые перерезывали себе горло бритвой или выбрасывались из окна". Коллективные развлечения в Консьержери представлены игрой в шашки, в карты и в триктрак, "после ужина все пели хором или читали стихи". Особенно показателен пример пародии и снижения в сцене игры в Революционный трибунал. "Роли распределялись в соответствии с наклонностями и способностями каждого. Одни представляли судей и обвинителя, другие - обвиняемых и свидетелей, остальные - палача и его помощников. Все процессы неизменно заканчивались казнью осужденных, которых укладывали на койку, опуская им на шею доску. Затем действие переносилось в ад. Наиболее искусные актеры, завернувшись в простыни, изображали духов"(20). Как и положено участникам эротического карнавала, заключенные Консьержери ночами ходят к решетке (коллективный пояс верности) на свидание с женщинами. В тюрьме происходят превращения, там сидят не воры и убийцы, а адвокаты и актрисы (см. Аристократ), там Картон превращается в Дарнея, которому повезло меньше, чем Бротто, и он попал в одиночную камеру, которая своими размерами и наличием насекомых в постели достаточно прозрачно намекает на иной мир.

ПАТРИОТ - массовый человек эпохи французской революции. Патриоты не покупают философские сочинения "Оковы рабства", "Опыт о деспотизме" и "Преступления королев", они покупают книгу "Монахиня в сорочке", им не нужны карты с аллегорическими изображениями Свобод, Равенств, Братств, Законов и т.п., равно как и картины в строгом классическом вкусе, столь милом сердцу Гамлена. Патриоты составляют толпу, влекущую аристократов на казнь. Патриот - это опознавательный знак для "своих", непримиримо враждебных эмигрантам и аристократам. Они подчиняются только сильному, так например, их смог умиротворить доктор Марлетт, "его седая голова, необыкновенная внешность, властная уверенность, с какой он отстранил размахивающие оружием руки", сразу их покорили. И наоборот, "страх, написанный у него [о. Лонгмар] на лице, подтверждал подозрения" в воровстве кошелька, так как они убеждены, что "только виновные боятся их суда"(21). Патриоты нетерпимы к инакомыслию, убеждать их бесполезно, что прекрасно понимает Дарней, так как в ответ на свои аргументы он слышит только "У, эмигрант проклятый, гнусный аристократ!" (22). Патриоты самих себя делают образцом, воплощающим все гражданские добродетели. Гневные реплики патриота комментирует другой патриот: "Достойный патриот правильно говорит". И достойный патриот готов всех сделать похожими на себя.

ТЕЛО - важнейшая эстетическая категория революционного карнавала. Любимое зрелище революционной толпы - расчленение тела на гильотине. Жак Третий и мадам Дефарж рассуждают о желательности гильотинирования Люси с дочерью: "У нее [Люси] для этого как раз подходящая голова...Я видел такие белокурые головы с голубыми глазами - глаз не оторвешь, когда Самсон поднимает их за волосы!...И девочка тоже!...У нее тоже голубые глаза и золотые волосики...Прелестное зрелище!" (23). Кровавые головы, насаженные на пики, и красные колпаки республиканцев связаны оппозицией "смерть - возрождение" и эстетикой мертвого тела.

У Франса подчеркивается патология телесной сферы революционеров. Фортюне Трубер, секретарь Военного комитета: "Ему было только двадцать восемь лет, но он уже начинал лысеть и сильно горбился; кожа у него была сухая, на щеках играл лихорадочных румянец"(24), он харкает кровью в носовой платок. Марат: у него желчный цвет лица, он страдает воспалением вен, язвами. Гамлен видел перед собой "лихорадочный взор...чело, изнуренное недугом, высохшее, неотразимое, перекошенный рот, широкую грудь..." (25) Робеспьер: "Остроносый, рябой, с покатым лбом, выступающим подбородком и бесстрастным выражением лица"(26).

Эротическую сферу у Франса создает образ Элоди: "Она тянулась к нему [Гамлену] всем телом, и чем ужаснее, беспощадней и свирепей он ей казался, чем больше обагрял о н себя кровью своих жертв, тем сильнее жаждала она его"(27). Карнавальная атмосфера революции сближает Эрос и Танатос. Неизвестная девушка-ткачиха целует Картона в губы перед смертью, старый Бротто "с видом знатока любуясь белой шеей молоденькой женщины, сожалел о том, что его жизнь сейчас оборвется"(28). Оргиастические моменты отмечены Диккенсом в сцене у точильного круга. "Потные, с ног до головы забрызганные кровью, с воспаленными глазами, горевшими какой-то звериной яростью, они с диким ревом налегали на рукоятку и крутили, крутили, как одержимые... А женщины в это время подносили им ко рту кружки с вином...В тесной толпе, обступившей точильный круг, иногда поднималось какое-то движение и в свете факелов мелькали протискивающиеся вперед фигуры, обнаженные по пояс, руки по локоть в крови"(29). И нож гильотины, проникающий в тело, заставляющий умирать и вновь рождаться, очень фрейдистский символ.

ТОЛПА - непременный атрибут революции в обоих текстах. Ей характерное свойство - притягивать к себе смерть. Толпы народа врываются в жизнь героев "страшные, неотвратимые, яростные"(30), и новый мир следует за ней. Толпа идет за телегой, "медленно влекущей на гильотину человека..." (31). Марат требует от толпы быть патриотами "до гробовой доски"(32). Толпа стояла за хлебом, а "раскаленное небо нагревало гниющие отбросы в канаве"(33), в той же сцене толпа "потребовала немедленной расправы"(34) мнимому вору. Требуя голову откупщика Фулона, "толпы обезумевших женщин...кидались в остервенении друг на друга, выли, голосили, ревели"(35) .Толпа обретается площади, у гильотины, в зале суда, у эшафота. Эварист указывает на площадь, "усеянную толпой", где некогда "гнусный Байи расстреливал народ"(36). В Олд-Бэйли толпа "упивается зрелищем ...тела, обреченного на публичное растерзание", и если бы подсудимому "угрожал не такой страшный приговор...он на какую-то долю утратил бы свою привлекательность"(37). После оглашения записок Александра Манетта на суде "в зале поднялась буря. Неистовые крики толпы, яростно требующей крови, слились в сплошной рев"(38).Толпа непредсказуема как сама судьба и посылает на смерть по принципу "игральных костей", самому справедливому принципу правосудия (Бротто). Толпой управляют не идеалы истины и справедливости, а ненависть и любовь. Какой смысл доказывать толпе чью-либо правоту - таков лейтмотив описания суда толпы у Диккенса, например, в эпизоде осуждения Дарнея на казнь. Нужно не доказывать, а заставить толпу полюбить себя, апеллируя к эмоциям и инстинктам, "представляя добро и зло в простых и ясных формулах"(39), тогда друзей народа женщины будут осыпать цветами.

ТРИБУНАЛ - здесь: мистерия служения революции. Когда представляющие заменяют представляемых во всем, тогда ministerium превращается в misterium. "Значит, ее[Францию] необходимо спасать вопреки ее воле, когда она умоляет о пощаде, затыкать себе уши и разить? Увы, это было предначертано роком: отечество проклинало своих спасителей"(40). Патриоты говорят от имени абсолютных истин справедливости и ради нового лучшего мира, во имя которого допустимы любые средства: "Я свиреп, так как хочу, чтобы ты был счастлив. Я жесток, так как хочу, чтобы ты был добр. Я беспощаден, так как хочу, чтобы завтра все французы, проливая слезы радости, упали друг другу в объятья". Сам бог уступил трибуналу "на земле свое право казнить и миловать", поэтому матери Гамлен внушает "почти религиозное преклонение"(41). Сам процесс становится дионисийским экстазом и интуитивным видением высшей истины. Судьи "...все порывистей следовали велениям своего сердца...Они судили в лихорадочно - дремотном состоянии...в духоте, отравлявшей мозг, вызывавшей шум в ушах и боль в висках, застилавшей глаза кровавым туманом"(42). Они полагали, что "обладают истиной, мудростью, высшим благом...Они чувствовали себя сильными: они воочию зрели бога"(43) и потому могли пренебречь здравым смыслом или законом. В море народного буйства и кровавого карнавала трибунал был местом повышения уровня, где заседали поклонники классической древности и строгого стиля (по определению проститутки Атенаис: ханжи, постные рожи и рогоносцы), и тем более разителен был контраст с вакхическими жертвоприношениями. Бротто заметил, что "Революционный трибунал похож на пьесу Вильяма Шекспира, в которой самые кровавые сцены перемежаются с пошлейшим шутовством."

ЭМИГРАНТ - враг Республики. Ксенофобские тенденции развиваются оппозицией "свой - чужой", эмигрант vs патриот. У чужого нет имени ("Эмигрант, я отправляю вас в Париж под конвоем", "вставайте, одевайтесь, эмигрант"(44) ). "У эмигрантов нет прав"(45), так как его жизнь "принадлежит народу", он не вправе распоряжаться собой. Для патриота он уже мертвец, так как Республика - Единая, Неделимая, несущая Свободу, Равенство или Смерть усмотрела себе в нем жертву. И Эварист Гамлен простер руку революционного непреклонного правосудия над мужем сестры и мнимым любовником Элоди.