Великая французская революция » Егоров А.А. Монтаньяр Филипп Леба.

Егоров А.А. Монтаньяр Филипп Леба.

А. А. Егоров
Монтаньяр Филипп Леба


Вопросы истории № 5 - 6. 1995 г.
Егоров Александр Александрович —
кандидат исторических наук,
старший преподаватель педагогического
института, Ростов-на-Дону.

В 25 лет — адвокат Парижского парламента, в 26 — депутат департамента Па-де-Кале на общенациональном празднике федерации, в 27 — член муниципалитета в Сен-Поле, с 28 лет — член Национального Конвента, военный комиссар Республики, друг "Неподкупного", монтаньяр Филипп Леба тем не менее в истории французской революции известен более всего благодаря драматическому эпизоду — выстрелу, прогремевшему в здании Ратуши 10 термидора II года Республики, который оборвал его жизнь.

Филипп-Франсуа-Жозеф Леба родился 4 ноября 1764 г. в городке Фреван, департамента Па-де-Кале, в семье нотариуса. Семья была многодетной (у Филиппа было 12 братьев и сестер), небогатой, но образование Филипп все же получил. Он обучался в парижском коллеже Монтегю, где зарекомендовал себя усидчивым и серьезным учеником; затем, по окончании коллежа, отец Филиппа Анж-Франсуа пристроил его на службу к парламентскому прокурору, где юный адъюнкт в течение четырех лет чуть было не подорвал свое здоровье непомерно усердной работой. "Единственной мыслью и целью Леба,— пишет его биограф,— было стремление достичь положения, которое доставит ему средства поддержать своих... братьев и сестер"(1). Уже в эти годы проявилась одна из основополагающих черт характера Филиппа — любовь к труду, доходящее до жертвенности стремление помочь близким людям, совершенное отсутствие эгоизма.

1789 год был для Леба годом его вступления в судейское сословие — он стал адвокатом Парижского парламента. В следующем году Леба занят улаживанием семейных дел принца де Берга, управителем поместий которого в Артуа много лет подряд был отец юного адвоката. Леба "дебютировал в адвокатском сословии с успехом, который обещал будущность",— писал Э. Амель. Начало неплохое, но в марте 1790 г. Леба-отец внезапно просит его приехать домой. Без промедления Филипп решает расстаться с карьерой парижского адвоката и пишет Анжу-Франсуа 24 марта 1790 г.: "Дорогой отец,.. я буду совершенно доволен жизнью в деревне, хотя, по правде сказать, это житье меня не прельщает, но оно станет прекрасным в моих глазах, когда я узнаю, что мое пребывание там необходимо для вашего счастья"(2).

Вскоре Леба обосновался в Сен-Поле; он погружен в дела своей профессии, но живо интересуется происходящими в стране событиями. Франция бурлит. В стране — революция. По своему происхождению и положению в обществе Филипп не может ни сочувствовать ей. Демократизм Леба бесспорен, как и то, что именно в силу этого демократизма он избирается депутатом департамента на Праздник федерации в Париже в июле 1790 г., а в следующем году — администратором департамента Паде-Кале. В конце 1791 г. в связи со своим избранием в центральную администрацию департамента Леба переезжает в Аррас. Здесь в качестве адвоката Леба участвовал в судебном разбирательстве по обвинению

136

вахмистра 8-го кавалерийского полка Берсо в нарушении воинской дисциплины. Его обвинителем выступал знатный аристократ, офицер. По установленной с незапамятных времен "традиции" проиграть дело должен был, разумеется, Берсо. Но Леба добился оправдания невиновного. С головой занятый на своем новом посту, он тем не менее находит время писать отцу из Арраса: "Невзирая на всю грозную опасность настоящей ситуации, пишет он 25 июля 1792 г.,— я далек от мысли, что благосостояние страны находится в отчаянном положении. По известиям из Парижа мы знаем, что выбор рекрутов в армию проходит с большим успехом, пятнадцать тысяч человек уже внесены в списки". Леба, несомненно, за революцию, но стремительное развитие событий опережает его "личную" и пока еще весьма робкую революционность, он человек спокойного ума и трезвой души(3).

10 августа 1792 г. пала тысячелетняя французская монархия. В Аррасе об этом узнали почти сразу же, но сообщения об этом смутны и столь же смутно представление Филиппа о случившемся: "Безусловно, вы уже получили известия,— пишет он отцу 12 августа 1792 г.,— о временной отмене королевской власти и о декрете, приглашающем нацию сформировать Национальный Конвент... мы не знаем многих частностей этого дела. Несомненно лишь то, что это стоило жизни многим гражданам и что швейцарские гвардейцы были зачинщиками. Последствия, которые могут явиться результатом этой революции, пугают. Как поведет себя армия? Это предмет величайшей тревоги; спокойствие всей страны в большой степени зависит от поведения армии в настоящий момент. Я более чем когда-либо привязан к моему посту здесь". А уже через несколько недель Леба едет в Париж представлять свой департамент в Национальном Конвенте. 20 сентября он в столице. Свое письмо к отцу на другой день он пометил так: "Четвертый год равенства, первый год республики". Революционный Париж произвел на него глубокое впечатление: "Работы в лагере близ города успешно продвигаются вперед,— отмечает он в этом письме,— и энергия граждан на фронтах никоим образом не ослабевает. Мы не могли оценить ее по справедливости в нашей холодной провинции"(4). Депутат от Па-де-Кале разделяет чувства всей Франции. "Спасение республики" — вот главная цель.

Именно в это время происходит сближение Леба с обоими Робеспьерами, перешедшее затем в тесную дружбу. Они друзья и политические единомышленники. "Леба был умеренным и великодушным молодым человеком, который руководствовался духом пылкого патриотизма и глубокого восхищения Робеспьером",— таково мнение одного современного американского историка о нем. Оно, вероятно, справедливо — крайности были чужды Филиппу и, возможно, неслучайно в первые месяцы своего пребывания в Конвенте он выступил там всего три раза. Выступления Леба были столь редкими и краткими, что Бюше и Ру, авторы многотомной "Парламентской истории французской революции", упустили их из виду, заявив, что Леба никогда не выступал в Конвенте. Сам Леба свое молчание в собрании объяснил следующим образом: "Там, где так много величайших умов собираются вместе, в моем голосе нет нужды, когда речь идет о делах, которые они могут объяснить лучше, чем это смогу сделать я". Кроме того, "существенная вещь — действовать как следует, получше слушать для того, чтобы получше судить о вещах и не говорить иначе, как в тех случаях, когда ты можешь сказать то, что, не будучи сказано тобою в данный момент, будет упущено и другими". "Непосредственный практический характер" Филиппа куда больше побуждал его к действию, чем к словесным битвам на ораторской трибуне. Растет революция, и вместе с ней растет Леба как человек, как революционер. "Сентябрьские избиения" прежде, вероятно, напугавшие бы Филиппа, теперь кажутся ему вполне оправданным и неизбежным следствием предшествующих событий: "К чести нации и революции,— пишет он другу из Парижа 26 октября 1792 г.,— они могут рассматриваться попросту как вершина работы, начатой 10-го августа. Что касается меня... я вижу, что это была единственная мера безопасности, которую использовали для закрепления успеха 10-го числа"(5).

Однако в первые недели пребывания Леба в Париже ему еще далеко не все ясно из происходящего вокруг. Он не сразу подмечает борьбу группировок в Конвенте. Конвент представляется ему сперва единым, одушевленным общим чувством собранием, "решившимся исполнить свое высокое предназначение". 28 сентября 1792 г., во время заседания Якобинского клуба, на котором председательствовал Ж. Петион, Леба был принят в Общество якобинцев.

В осенние дни 1792 г. окончательно определилась позиция Леба в борьбе политических партий внутри Конвента. Он монтаньяр и, следовательно, враг Жиронды. "Федералисты",— так, вслед за якобинцами, называет Филипп депутатов-жирондистов,— стремятся разорвать связь между Парижем и провинциями, что "легко может привести к федерализации республики", замыслы этих людей преступны, а сами они, "агитаторы народа",— опасные, по мнению Леба, заговорщики. К тому времени, как и большинство монтаньяров, он республиканец,

137

отвергающий королевскую власть и в принципе, и в конкретном ее воплощении: Людовика XVI Леба именует "Людовиком Последним", он — за республику(6).

Развитие революции по восходящей линии придает остроту взглядам Леба, и в его письме Анжу-Франсуа от 27 ноября 1792 г. появляется интересная характеристика поведения жирондистов: "Их (жирондистов.— А. Е.) поведение,— пишет он отцу,— ...напоминает тактику фейянов, стиль и максимы которых они во многом усвоили; странно видеть их... объединившимися с аристократами и помогающими им изо всех сил направить на ложный путь общественное мнение, пытаясь опорочить наиболее пылких друзей свободы". Зимние месяцы 1792/93 г. приносят с собой процесс короля. Позиция Робеспьера по вопросу о суде и казни Людовика XVI кажется Леба безупречной, и он полностью солидаризируется с ней. Король виновен и заслуживает смертную казнь. Отправляя Людовика под нож гильотины, французский народ осуществляет "великий акт национальной мести". В день голосования по вопросу о наказании Людовика XVI в Конвенте Леба — среди тех 387 депутатов, которые вотируют казнь короля без обращения к нации и какой-либо отсрочки. Он прекрасно понимает важность совершившегося: "Дороги отступления нам отрезаны,— пишет Филипп отцу 20 января 1793 г.,— надо — хочешь ли этого или нет — идти вперед; у нас нет другого выбора, как жить свободными или умереть". 19 февраля 1793 г. Леба определяет свою позицию в борьбе между Горой и Жирондой. Он отвергает фейянизм" и "ложную умеренность" вместе с бриссотинской конституцией, которую считает мертворожденной. Работа съедает его время буквально без остатка, Большую часть дня Леба проводит в стенах Конвента, а в оставшиеся часы и ночью работает в .комитете обороны. 16 октября 1792 г. Леба вошел в состав Комитета по петициям и переписке; 26 июня 1793 г. он избран членом Комитета по законодательству(7).

"Так много оклеветанная Гора,— пишет он отцу 2 апреля 1793 г.,— тем не менее столь же отважна, как и всегда... Для меня высокая честь — находиться там (то есть среди монтаньяров.— А. Е.) и там, если это потребуется, я умру, верный своему отечеству". Но Леба, восхищаясь Горой и ее вождями, в глубине души — человек нерешительный и умеренный, Поэтому 28 мая 1793 г. при обсуждении вопроса о том, "следует ли отменить декрет, распускающий комитет 12-ти (орудие Жиронды в борьбе с Горой) или нет?", он вместе с еще 149 депутатами воздерживается от голосования(8). Почему это произошло? Трудно сказать. Возможно, Леба все еще надеялся на компромисс с Жирондой.

Народное восстание 31 мая — 2 июня 1793 г. приводит к крушению Жиронды и установлению якобинской диктатуры во Франции. Как раз в это время Робеспьер-старший как-то привел Леба в дом № 366 на ул. Сант-Оноре, где он квартировал. Леба попал в семейный круг "Неподкупного". Вечером, когда удавалось ненадолго оторваться от дел, там звучала музыка, Леба пел итальянские песни, играл на скрипке, а Фелиппо Буонарроти аккомпанировал ему на фортепиано; иногда здесь читали Расина. Филипп влюбляется в одну из дочерей хозяина дома, 22-летнюю Елизавету. Она была миловидна и весела. К тому же, ее, как и всех прочих членов семьи Дюпле, отличала приверженность идеалам революции и Республики. Елизавета ответила Леба взаимностью. День свадьбы был уже назначен, когда 2 августа 1793 г. Конвент послал Леба вместе с его двоюродным братом Дюкенуа в качестве комиссаров в армию Севера, "для того, чтобы оттуда переписываться с Комитетом общественного спасения и принять меры, которых требуют интересы Республики"(9).

Институт военных комиссаров возник еще в пору Законодательного собрания. Но только Конвент ввел его использование в постоянную практику. Согласно декрету Конвента от 30 апреля 1793 г., в каждую из армий Республики направлялись несколько, (обычно четыре) представителей народа (комиссаров). Комиссарам предоставлялись неограниченные полномочия. Робеспьер, придававший деятельности военных комиссаров первостепенное значение, писал: "Необходимо на всей территории Республики иметь небольшое число решительных комиссаров, обладающих хорошими инструкциями и, в особенности, хорошими принципами для того, чтобы привести все умы к единству и республиканизму, что представляет собой единственный путь к быстрейшему завершению Революции ко благу народа". Столь же высоко оценивал их практическую значимость как представителей Конвента в армейской массе и Сен Жюст(10).

Миссия Леба в армию Севера пришлась на первые три недели августа 1793 года. Находясь в армии, Леба и его брат арестовали двух генералов, внушавших подозрения, кое-кто из офицеров по их распоряжению был отправлен в революционный трибунал, сами они постоянно находились в движении, инспектируя войска и появляясь на самых критических участках фронта. Сразу же по возвращении в Париж, 26 августа 1793 г. состоялась свадьба Леба.

14 сентября Леба вошел в состав Комитета общей безопасности. Возможно, появление там Леба было связано с замыслом Робеспьера, желавшего иметь в Комитете своих людей. Из

138

числа сторонников Робеспьера в состав Комитета входил один лишь Давид. В избрании Леба чувствовалась рука Сен-Жюста. В октябре 1793 г. Леба едет в Рейнскую армию Республики. Вновь в качестве комиссара, но на этот раз вместе с Сен-Жюстом. Назначение Филиппа "напарником" Сен-Жюста жена Леба объяснила впоследствии дальним расчетом Робеспьера. По ее словам, зная спокойный и справедливый характер Филиппа, "Неподкупный" надеялся на то, что Леба, в случае необходимости, сумеет успокоить запальчивого и страстного Сен-Жюста. "Когда Сен-Жюст и Леба были направлены в Эльзас, фронт находился в плачевном состоянии. За потерей Виссембургских линий последовало поспешное отступление французской армии; австрийцы продвинулись... до Страсбурга". Французские войска "во всем испытывали лишения. Солдатам недоставало всего, и было необходимо улучшить материальное положение армии и в то же время поднять ее моральный дух"(11).

1 брюмера (22 октября) 1793 г. Леба и Сен-Жюст прибыли в Эльзас. Текст обращения к армии за подписями обоих комиссаров гласил: "Народные представители, находящиеся в специальной миссии при Рейнской армии, солдатам этой армии. Мы прибыли и клянемся от имени армии, что враг будет разбит. Если есть среди вас предатели или люди, равнодушные к делу народа, то мы имеем меч, который должен их покарать. Солдаты. Мы пришли, чтобы отомстить за вас и дать вам начальников, которые приведут вас к победе. Мы решили отыскивать, вознаграждать и повышать в чинах достойных и преследовать за преступления, кто бы их не совершил. Мужайся, храбрая рейнская армия, тебе будет сопутствовать отныне удача и ты победишь вместе со свободой". По словам Амеля, "эта энергичная прокламация произвела наилучший эффект в армии; солдаты почувствовали ободрение и поддержку; энтузиазм свободы и надежда на победу воспряли в их сердцах". На протяжении всей миссии, но особенно в первые недели своего пребывания в Рейнской армии, Сен-Жюст и Леба издают множество приказов, распоряжений, постановлений, преследующих две взаимосвязанные цели: улучшить материальную базу армии и пробудить в солдатах веру в победу. Современный американский историк Р. Палмер, описывая миссию Сен-Жюста и Леба в Эльзас, подчеркивал абсолютную подчиненность Филиппа своему великому другу: "Сен-Жюст полностью затмил Леба и определил политику их совместной миссии...",— писал он(12). Однако мнение это, чересчур крайнее, нуждается в некоторой корректировке. Совершенно разные по характеру и темпераменту, Леба и Сен-Жюст отлично дополняли друг друга. Жесткую непреклонность Сен-Жюста подчас смягчало вмешательство его более умеренного коллеги.

Остаток осени и зима 1793/1794 г. проходят для Леба в бесконечных разъездах. Эльзас, Самбро-Маасская армия, затем, в апреле-мае 1794 г.,— опять армия Севера. "Последние восемь дней,— пишет Леба жене 26 ноября 1793 г.,— мы совершенно не отдыхали... Мы столкнулись с множеством негодяев и тупиц, но зато встретили также немало замечательных, храбрых товарищей". А через день, в другом письме Елизавете, Леба сообщает: "Мы находимся на ногах сутками и постоянно заняты наблюдением за ходом дел. В тот момент, когда нас менее всего ожидают, тот или иной генерал внезапно видит нас прибывшими и [мы] требуем отчет о его поведении". Энергичные, умные и отважные комиссары Конвента делают очень много для укрепления обороны Республики. Помогает успешному исполнению порученных дел тесная дружба Леба и Сен-Жюста. Военные взгляды Леба и Сен-Жюста просты и определенны. Они за наступательные действия. Усвоить оборонительную тактику, по их мнению, значит — предать Республику. По инициативе Леба и Сен-Жюста осуществляется чрезвычайно важное военное мероприятие: согласно их распоряжению, подлежащие мобилизации молодые люди включаются в состав регулярных частей, имеющих боевой опыт. Комиссарам приходилось разбираться не только в чисто армейских делах; в сферу их деятельности попадает и наведение порядка на местах. Народные представители безжалостно расправлялись с врагами Республики. По их приказу в городке Саверн была создана подвижная "революционная комиссия" из пяти человек для борьбы с контрреволюцией; прибыв в Страсбург, Леба и Сен-Жюст издали распоряжение о расстреле захваченных "агентов и партизан" противника на месте, перед строем солдат и постановление о конфискации имущества казненных в пользу Республики. Одновременно Сен-Жюст и Леба распустили эбертистскую организацию "Пропаганда", созданную по инициативе мэра Страсбурга Моне(13).

Отдельную область деятельности "представителей в миссии" составила помощь семьям воинов, сражающихся за свободу, и пропаганда республиканских добродетелей. Этой теме была посвящена значительная часть прокламаций комиссаров Конвента. "Граждане Страсбурга,— гласила одна из них,— приглашаются отказаться от германских- мод, так как в их груди бьется сердце французов". Много усилий Леба и Сен-Жюст прилагают к проведению политики Конвента на местах. Так, 7 брюмера [28 октября] 1793 г. они издают специальное постановление, обязывающее все местные административные органы надзирать за соблюдением закона

139

о максимуме. Деятельность комиссаров высоко оценивается якобинским правительством Франции(14).

В мае 1794 г. Комитет общественного спасения принял решение об организации Школы Марса для юношей в возрасте 16—17 лет. Во главе этой школы был поставлен Леба. 17 июня у него родился сын. Его семейная радость была недолгой. Над Парижем собирается гроза термидора. Ее наступление чувствуют многие. Чувствует ее и Леба. Елизавета вспоминала впоследствии, что за четыре-пять дней до переворота он говорил с ней о смерти, о самоубийстве.

Леба появляется в Париже за месяц до событий 9 термидора. Постоянно занятый миссиями, он не имеет врагов в Конвенте, и в роковой день переворота никто не собирается его арестовывать. Однако сам Леба требует своего ареста вместе с великими монтаньярами: "Я не желаю разделить бесславие этого декрета (то есть декрета, объявившего Робеспьера и его сподвижников вне закона.— А. Е.),— заявляет он.— Я требую, чтобы меня также арестовали". После ареста его переводят в тюрьму Ла-Форс. Сторонники Робеспьера к вечеру освобождают своего вождя и его соратников из заключения. Освобожденного вместе с другими Леба встречает жена, которая хочет сопровождать его в Ратушу; он уговаривает ее вернуться домой. На прощание Леба говорит ей: "Не заставляй его (их сына.— А. Е.) ненавидеть убийц своего отца. Внушай его любовь к отечеству. Всегда говори ему, что его отец умер за него. Прощай, моя Елизавета, прощай!". Друзья "Неподкупного", собравшиеся в Ратуше, предлагают Леба принять командование над артиллерией и идти на Конвент. Он отказывается, говоря: "Я не буду вторым Кромвелем. Нам ничего нельзя сделать, иначе как через народ, и мы не имеем права атаковать представителей народа. Нет, я не буду спасать себя таким путем". Кто-то дает Леба пару пистолетов. Во втором часу ночи 10 термидора колонна термидорианцев во главе с Л. Бурдоном ворвалась в здание Ратуши. Последний оплот монтаньяров пал. Один из пистолетов Леба протянул Робеспьеру, а из другого выстрелил себе в голову. "Он знал, как умереть за свою страну; он мог умереть только с мучениками свободы",— говорила впоследствии его вдова.

Оценки современников, как и оценки потомков, часто пристрастны. С осторожностью следует относиться и к тем и к другим. Подчас злопамятство оказывается более живучим, чем память о том или ином историческом событии, той или иной исторической личности. Леба не стал исключением из этого правила. Для одних он остался образцом преданной дружбы, "рыцарем без страха и упрека", стойким монтаньяром; для других — ограниченным фанатиком, чем-то вроде бледной копии Сен-Жюста. Поэт и политик А. Ламартин, написавший проникнутую ненавистью к якобинцам "Историю жирондистов", тем не менее с похвалой отозвался о Леба: "Честный, скромный, молчаливый,— писал Ламартин о Филиппе,— не имевший иного честолюбия, кроме желания служить идеям своего учителя (Робеспьера.— А. Е.), он верил в его добродетели, так же как и в его непогрешимость". Иными красками изобразил его на страницах своих мемуаров Б. Барер, член Комитета общественного спасения и участник термидорианского переворота: "Леба был учеником Сен-Жюста,.. обращенным им в фанатика. Он погиб только по этой причине; он был холоден, флегматичен и никогда не высказывал мнения, которое могло его скомпрометировать"(15). Нет необходимости опровергать эту оценку. Короткая жизнь Леба, при всей своей неброскости, отличается замечательной цельностью; именно это является убедительным свидетельством неправоты Барера.

Да, Леба не всегда отличался решимостью. Он не был чужд колебаний. Он мог "стушеваться" при известных обстоятельствах. Но несмотря на это он оставался подлинным революционером, патриотом, человеком, не захотевшим и не сумевшим пережить гибель якобинской республики. Имя Леба, искреннего республиканца, комиссара Конвента, друга Робеспьера, занесено в летописи Великой революции как одно из наиболее славных и ярких имен.

Революция конца XVIII в. ассоциируется во французской живописи с именем Жака-Луи Давида. Сохранился эскиз Давида, запечатлевший Леба: надвинутая на лоб треуголка, чуть вздернутая левая бровь, четко очерченный профиль, плотно сжатые губы, мягкая линия подбородка, упавшие на воротник длинные, слегка вьющиеся волосы. И взгляд, видящий что-то, только ему одному открытое. Незавершенный набросок остался единственным портретом Филиппа.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. HAMEL Е. Histoire de Saint-Just depute a la Convention Nationale. P. 1859, p.282; Life and Letters of Philippe Lebas, 1765—94 (далее — Life and Letters). Lnd. 1882, p.4.

2. HAMEL Е. Ор. cit., р.281—282; STEFANE-POL. Autour de robespierre. Le Conventionelle Le Bas d'apresdes document inedits et les memoires de sa veuve. P. 1901, p.11—12.

3. CURTIS Е. N. Saint-Just Colleague of robespierre. Columbia. 1935, p.116; STEFANE-POL. Op. cit., p.15—16; Life and Letters, p. 3; ЖОРЕС Ж. Социалистическая история Французской революции. Т.3. М. 1979, с.449.

4. STEFANE-POL. Op. cit., р.22; Life and letters, p.11—12.

5. BRUMM G. Saint-Just. Aposte of Terror. N. Y. 1993; p.73; Archives parlamentaires de 1787. I860; Recueil complet des debats legislatives et politiques des chambres franyaises. Premiers serie (далее — Archives pariementaires). P. 1898—1900. Т.54, р.394; t.56, р.240; t.57, р.82; BUCHEZ P.-J.-B. et ROUX P.-C. Histoire parlementaire de la Revolution Francaise. 1789— 1815. Т.31. Р. 1837, р.33; Life and Letters, p.13, 17.

6. STEFANE-POL. Op. cit., p.32; AULARD F.-A. La Societe des jacobins. Recueil des documents pour 1'histoire du club des jacobins le Paris. T.4. P. 1882, p.338; Life and Letters, p.16—17.

7. Life and Letters, p.19, 20—21, 23; МАДЛЕН Л. Французская революция. Т.2. Берлин. 1922, с.28; CURTIS Е. N. Ор. cit., р. 116; Archives pariementaires. Т. 52. Р. 1897, р.531; t.67. Р. 1905, р.517.

8. STEFANE-POL. Op. cit., p. 49; Archives pariementaires. Т.65. Р. 1904. р.536—538.

9. РОБЕСПЬЕР Ш. Воспоминания. Л. 1925, с.39; STEFANE-POL. Ор. cit., р.152.

10. PHIPPS R. W. The Armies of the First French Republic and the Rise of the Marshals lf Napoleon I. The Armee du Nord. Oxford. 1926; ДЖИВЕЛЕГОВ А. К. Армия Великой Французской революции и ее вожди. Исторический очерк. М.-Птгр. 1923, с.108; ALGER J. С. Paris in 1789—94. Lnd. 1992, р. 486-487; БИРЮКОВИЧ В. Армия Французской революции. М. 1943, с.51.

11. STEFANE-POL. Op. cit., р.166—167, 150; CURTIS Е. N. Ор. cit., р.120; BUCHEZ P.-J.-B. et ROUX P.-C. Op. cit., T.34, p.35.

12. СОБУЛЬ А. Из истории Великой буржуазной революции 1789—1794 годов и революции 1848 года во Франции. М. 1960, с.290—316 и др.; PALMER R. R. Twelve Who Ruled. 1958, р.180.

13. Life and Letters, p. 42—45; CURTIS E. N. Op. cit., p. 124; Переписка Робеспьера. М. 1929, с.193; СОБУЛЬ А. Ук. соч., с.293—294; CURTIS Е. N. Ор. cit., р.135—136; STEFANE-POL. Ор. cit., р.174—175.

14. PALMER R. R. Op: cit., p. 190—191; BUCHEZ P.-J.-B. et ROUX P.-C. Op. cit. T.31, p.39; t.34, p.35; STEFANE-POL. Op. cit., p.184; Переписка Робеспьера, с.199; TEN BRINK J. robespierre and the Red Terror. Lnd. 1899, p.388—389; Life and Letters, p.56—57; STEFANE-POL. Op. cit., p.146.

15. ЛАМАРТИН А. История жирондистов. Т.4. СПб. 1906, с.53; BARERE В. Memoirs of Bertrand Barere Chairman of the Committee of Public Safety during the Revolution. Vol.2. Lnd. 1896, p.190.