Великая французская революция » Плутник А. Если идеология на троне...

Плутник А. Если идеология на троне...

[center][b]Альберт Плутник ЕСЛИ ИДЕОЛОГИЯ НА ТРОНЕ - ЖДИ ТРАГЕДИИ[/b][/center] Разговор с психиатром о Робеспьере Известия, 28 июля 1994 г., № 142 28 июля 1794 года, ровно 200 лет назад в Париже Чтобы засор в ванной перестал вызывать сложности, я купила для загородного дома мини вантуз с гофрированной грушей, и теперь в любое время могу самостоятельно справиться возникшей проблемой. публично казнен Максимилиан Робеспьер. Вождю Великой французской революции было 36 лет. Такая короткая земная жизнь и такая долгая – в истории. Несгибаемый. Неистовый якобинец. Пламенный революционер, беспощадный к себе и к другим. А Работа в интернете ведь в сущности, эти привычные характеристики, повторяющиеся Научим работать в интернете в учебниках истории, когда говорится о Робеспьере, скорее не комплимент, а диагноз. В самом деле, насколько совместимы такие свойства, присущие или приписываемые ему, да и другим выдающимся революционерам, как беспредельное самоотречение, аскетизм, душевная прямолинейность, фанатизм, с психическим здоровьем человека? Если не совместимы, если налицо некая аномалия, то она отнюдь не безопасна не только для самого человека, но и для общества в целом – учитывая поистине безграничную власть, которой наделен революционный лидер в годы народных восстаний. Надеясь Современные #а#крупные строительные компании Калининграда#/а# предлагают свои услуги по доступным ценам. Обратитесь в ООО «СК Монолит» и Вы получите надежное жилье за выгодную стоимость. найти ответы на эти вопросы, мы решили поговорить о Робеспьере с психиатром. Нашим собеседником стал Михаил Иванович Буянов, известный врач и литератор, один из немногих отечественных авторов, кто и в самые последние годы обращался к теме французской революции, к проблеме психического здоровья революционных лидеров. – Сегодня, читая документы времен Великой французской революции, трудно поверить, что их разрабатывали психически здоровые люди. Эти инструкции о массовых казнях, приказы о тотальном истреблении инакомыслящих. Робеспьер собственноручно написал инструкцию, которая стала основанием для закона о терроре. Это он разработал своего рода упрощенный способ расправы с врагами народа, в соответствии с которым для их уничтожения не требовалось особых доказательств виновности. Лишь бы "они могли убедить разумного человека и друга свободы". Чтобы казнить врагов отечества, достаточно было установить их личность. Даже теоретик отечественного анархизма князь П. Кропоткин полагал, что при такой системе только и оставалось: вечно действовать со всей строгостью. Так и делали. Это – нормально? – Должен сказать, что психиатры ХХ века обращали внимание на психический склад Робеспьера. И считали его шизофреником или шизоидным психопатом, то есть человеком с врожденной дисгармонией в эмоционально-волевой сфере. В своих выводах основывались на том, что Неподкупный, как звали его соратники, был сухим, малоэмоциональным человеком, полностью погруженным в проблемы революции. Но не надо забывать, что таким революционным параноиком он стал лишь в последние месяцы своей бурной жизни. Некоторые исследователи полагали, что сам революционный террор объяснялся, был вызван особенностями характера якобинского вождя. Робеспьер погиб сравнительно молодым. Молодыми людьми были и его сподвижники. Причем они во многом отличались друг от друга – характерами, общественным темпераментом. А в итоге все, такие, повторяю, разные, склонились к одному – революционному террору. Стало быть, дело не только в персональных свойствах людей, но в закономерностях самого революционного процесса. Характер революционных вождей менялся в зависимости от динамики революции. Радостные, многоречивые, открытые в ее начале, они затем стремительно менялись. В их поведении все больше подозрительности, хмурости. Все уже круг людей, которым они доверяют, все шире – которых подозревают. В речах все больше пустой высокопарности, неутолимой жажды обличения. Им, наконец, повсюду чудятся заговорщики, которых надо выявит и покарать. Словом, они прошли тот же путь. Что и революционные вожди России. У Франции был 1793 год, у нас – 1937-й. – Робеспьер одно время был известен как убежденный гуманист, высказывавшийся против применения смертной казни вообще. Впоследствии же он утверждал, что террор есть не что иное, как срочная и непреклонная справедливость, а следовательно, его применение – проявление добродетели. Отыскать добродетель в терроре – это нормально? Примечательно, что Робеспьер говорил об этом всего за четыре с половиной месяца до того как изобретение Жозефа Гильотена "для отделения головы от туловища" лишило головы его самого… Не знаю, похожи ли друг на друга все счастливые семьи, скорее всего – вряд ли. Но я хотел бы узнать ваше мнение: похожи ли одна на другую все великие революции, один на другого – все великие революционеры, если иметь в виду их психический склад? – Сходство немалое. За сто лет до французской была английская революция. Был Кромвель. Летели головы, казнили английского короля. Робеспьер думал, что пойдет другим путем. Потом другим путем рассчитывал пойти Ленин. Чем все кончилось – общеизвестно. В принципе революция – всегда большое несчастье. И по другому просто не может быть, потому что всякая революция – бунт люмпенов, неудачников, романтиков и… психопатов. На волне этих мощных движений неизбежно оказываются дисгармоничные люди, обладающие сильной волей и энергией. Доведенный же до отчаяния народ легко попадает под их влияние. Предположим, Робеспьер был действительно душевнобольным, страдал нарушением этических основ личности. Но симптоматику его болезни не уместить в прокрустово ложе наших представлений. Вместе с ним как бы были больны еще тысячи и тысячи современников, которые мгновенно выздоровели после казни своего вождя. Дело даже не в том, что Робеспьер издавал приказы, но в том, что Конвент голосовал за его предложения. В том, что множество людей участвовало в реализации принятых резолюций. Так неужели все эти люди были сумасшедшими? Индуцированное помешательство, снижение уровня нравственности, здравомыслия и чувства юмора – вот что происходило. Каждый смотрел на другого. Каждый заражал и заряжал другого – своей безумной верой, своим беспредельным страхом или своим бессмысленным бесстрашием. За два века, прошедших после гибели якобинского вождя, мы вроде бы такого навидались. Но ужасы массового психоза, коллективного, если угодно, помешательства не померкли и поныне. Якобинцы, предшественники большевиков, первыми объявили войну собственному народу, якобы испепеляя одних лишь врагов революции. Они задумали стереть с лица земли город Лион, второй по величине город Франции. И за что? За то, что его жители были недостаточно революционны. И решительно перешли от слов к делу – например, посадили на корабль священников, и корабль потопили. – Тем не менее Робеспьер, основатель идеологических чисток, первооткрыватель наиболее радикального способа доказательства своей правоты в идейных спорах, вошел в историю отнюдь не как дьявол во плоти. Перед ним преклонялись многие известные люди, сильные личности. Не только Ленин, но и Герцен, многие другие. – Это была действительно незаурядная, противоречивая личность. Робеспьер – это не столько пороки индивидуальности, сколько эпохи, идеологии, определенного поведения людских масс. Великая французская революция открыла новую страницу в истории. На первых порах, как и любая революция, – даже в робеспьеровском исполнении она была прекрасна. Но постепенно становилась страшной. Как только борцы за свободу, равенство и братство получили власть, как только они почувствовали противодействие… Заметьте, революционеры нигде и никогда ничего не производили – лишь распределяли сделанное чужими руками. В истории еще не было случая, чтобы кто-то это мог сделать честно. Почему, по-вашему, был так высок на первых порах авторитет большевистских вождей? Потому что руководители ленинской школы были кем угодно, только не ворами. А в воровской среде они казались чуть ли не ангелами. После 1953 года власть стала переходить к людям, откровенно нечистым на руку. Стоит ли говорить, как отразилось это на обществе, как повлиял длительный тоталитаризм на психическое здоровье народа. – Но Робеспьер – это совсем другой случай. Он-то, напротив, даже получив неограниченную власть, продолжал вести весьма аскетичный образ жизни. Не спешил, как это делали вожди многих революций и до него, и после, обзавестись хоромами, туже набить свой кошелек, начать жить в свое удовольствие. Он по-прежнему снимал угол в тесной каморке столяра Дюпле и говорил: хочу быть бедным, чтобы не быть несчастным. Его считали мучеником во имя равенства, тираном только для дурных людей. Бывает такое – хороший тиран, полезный, злой только для злых? – Робеспьеру было присуще качество, свойственное, пожалуй, всем без исключения революционным вождям. Дело даже не в том, какими были они сами – добрыми или злыми, мягкими или жестокими. Дело в том, что, какими бы они ни были,, они хотели, чтобы все, без исключения, стали точно такими же, как и они. Без вариантов. Всех отличали нетерпимость и высочайший максимализм. Очень быстро они и друг к другу начинали относиться так, будто и сами они не живые люди, которым простительны какие-то слабости и заблуждения, но люди из железа, несгибаемые борцы, которым чуждо все человеческое. Пожалуй, самый разумный и здравомыслящий из якобинских вождей Дантон, на свою беду, был именно живым человеком, не утратившим чувство юмора (это в робеспьеровской Франции считалось большим грехом), любившим посидеть с друзьями, поболтать, сделать комплимент женщинам. Робеспьер все это ставил Дантону в вину. А казнили его за то, что он не хотел продолжения гражданской войны, налаживал контакты с разными противоборствующими силами, искал, как бы мы сейчас сказали, консенсус. И был обвинен в измене. По сути, он просто не подошел под якобинскую схему идеального революционера, и его ликвидировали. Не аскет. Сталин был аскетом. И Гитлер. Когда взяли Берлин, западные журналисты ринулись в банки – узнать, сколько денег на счету у Гитлера. Оказалось – ни-че-го. Такие аскеты, которые мнят из себя образцы человеческой природы и хотят всех равнять под себя, пожалуй, всего опаснее. Потому что все люди – разные, и все достойны жизни. Вроде бы такая простая мысль, но, оказывается, то, что так легко усвоить практикам-прагматикам, политикам демократического склада, очень трудно тем, кто приходит к власти, чтобы насаждать обществу свою идеологию. Христианскую, мусульманскую, коммунистическую, фашистскую – любую. Там, где идеология на троне, жди трагедии. – Но вернемся к опыту французской революции. Казалось бы, к власти пришел подлинный интеллигент – юрист, выпускник Сорбонны, знаток и почитатель Жан-Жака Руссо. – В годы той революции сформировался некий психологический тип руководителя, впоследствии повторившийся в России в 1917 году и в других странах. Это человек, который действительно много читал, много знает, но у которого перепутаны все понятия, все представления о том, что дозволено, а что не дозволено, что нравственно, а что безнравственно. Можно подумать, что этими людьми повелевал могучий инстинкт самоуничтожения, их танатофобия не знала предела. Они просто обожествляли свою идею, которой намеревались осчастливить народ. У французских революционеров эта идея – свобода, равенство, братство. Свой, тоже, в сущности, недостижимый идеал. Разве совместимы свобода и равенство? А что такое всеобщее братство? Если даже соседи не могут договориться друг с другом? Интеллигенция всегда приносит с собой идею, которая у нее выходит на первый план. Именно поэтому, мне кажется, что интеллигенцию вообще нельзя подпускать к политике. Она не создана, чтобы властвовать. У нее другая роль – щуки, которая не должна допускать, чтобы дремал карась. Править, по-моему, должны чиновники, а дело интеллигенции – их критиковать, следить, чтобы они не зарывались. Последний наш опыт – участие отечественной интеллигенции в перестройке – тоже оказался печальным. Где теперь многие из наших прорабов перестройки? Разбежались, разъехались, засели в кустах и оттуда скулят, что, мол, мы не того хотели. – Интеллигенция выступает за стремительный общественный прогресс, но революции ее пугают своей жестокостью. Вы тоже, насколько я понял, не в восторге от этих величайших общественных катаклизмов и даже как бы не против предложить средства их предотвращения. – Революция – самый жестокий, самый кровавый, но зачастую и самый закономерный, а порой и единственно возможный способ борьбы с социальной несправедливостью, с угнетением и подавлением человека. Но единственно возможным способом хирургического вмешательства она становится, когда общественные болезни слишком запущены. Если бы в результате революций к власти не приходили всевозможные диктаторы, на смену которым являются наполеоны, то их можно было бы только приветствовать. Но коль они с неотвратимостью закона природы завершаются ужасами террора, то надо сообща думать о том, чтобы революций не было. Две трети всех казненных по приговору революционных комитетов в годы французской революции – это рабочие и крестьяне. 14 процентов – буржуа, 6,5 – священники, 8 – дворяне. В революциях в основном гибнут совсем не те, против кого выступают разъяренные массы. Революционная ситуация зарождается тогда, когда власть начинает терять свой авторитет. А если этот процесс утраты влияния растянут во времени, наступает общественный хаос, предвестник революционной грозы. Обратите внимание: революции обычно происходят отнюдь не при самых плохих и жестоких правителях. Людовик XVI, свергнутый парижанами, был совсем неплохим человеком, никому не хотел мешать. И в этом смысле был похож на российского императора Николая II. А оба они чем-то смахивали на нашего Брежнева. Тоже неплохой человек. Вроде бы сам жил и другим жить давал, но не давала система коммунистического правления. Не давала людям выговориться, развивать производство, выбиваться из нищеты, реализовать себя в полной мере. Многие в обществе ощущали свою полную бесперспективность, во многих развивался комплекс неполноценности. Потому что многие понимали, что они пожизненно в лучшем случае – младшие научные сотрудники. Выше им не прыгнуть. Не дадут. Не только членами Политбюро, но и председателями, секретарями, директорами люди становились пожизненно. Естественно, что младшие научные сотрудники и завлабы оказались в первых рядах борцов с тоталитаризмом. Так было и 200 лет назад. Тогда тоже был нарушен естественный ход жизни, связанный со сменой поколений. Не доводить людей до бунта, вынуждая умирать с голода, когда немногие купаются в роскоши. Не накапливать в обществе энергию недовольства бессилием власти перед лицом преступности, коррумпированности чиновничества, власти, принимающей решения, с которыми никто не считается. Убежден, революция должна стать для цивилизованных людей не идеалом и мечтой, а символом разрушительной стихии, которую лучше избежать, нежели стать ее свидетелем. Своим примером Великая французская революция убедительно это доказала.