Роллан Р

РОМЕН РОЛЛАН
О ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ И О РОБЕСПЬЕРЕ


Из переписки
Мальвиде фон Мейзенбург
Роллан Р. Статьи, письма. М., 1985.
Комментарий С.Зенкина. с. 126-131, 134-135.

Понедельник, 7 ноября 1898 г.

1. […] Что ж, вы несправедливы к Робеспьеру, я так и думал; судить справедливо об этом злосчастном человеке можно лишь тогда, когда пристально изучишь его жизнь и его речи. Он был побежден, а история всегда безжалостна к побежденным, пока дело их не восторжествует вновь, в данном же случае такого не случилось. Это была не только самая светлая голова во всей Революции, единственный человек, который был способен установить новый строй и продвинуть человечество более чем на век вперед (ибо нам и теперь еще далеко до Республики о которой он мечтал); это был (в противоположность бытующему мнению) не только оратор более великий, чем Дантон – у Дантона были лишь кое-какие проблески гения, кое-какие пламенные порывы, но он никогда не созидал построений столь могучих, продуманных, четких, одновременно основательных и грандиозных и опирающихся на логику вещей, на глубокие размышления… Но Робеспьер был наделен еще и человечнейшей душой, которая глубоко проникалась страданиями человечества и гораздо больше, чем другие, была склонна им сочувствовать. Он вовсе не был вдохновителем Террора; он был вовлечен в него против воли; он вынес его на своих плечах, направлял его и погиб, пытаясь его остановить. Вспомните, что 9 термидора было делом рук Карье, в Нанте топившего подозрительных в трюмах барж, Фрерона, в Марселе расстреливавшего их картечью, Фуше, собиравшегося стереть с лица земли Лион, Бийо-Варенна, Колло д'Эрбуа, Тальена(1), которых Робеспьер хотел уничтожить. 9 термидора, я убежден, стало гибелью Республики. – Великолепна последняя речь Робеспьера, произнесенная 8-го; видишь, как он разоблачает гнусность своих противников, совершающих жестокости и приписывающих их ему, чтобы сделать его ненавистным народу; он отвергает брошенное ему обвинение в диктатуре и заявляет о своей решимости, невзирая на любые опасности и на возможную гибель, добиваться справедливости даже ценой собственной жизни. – Кое-какие устаревшие образы и риторические и сентиментальные длинноты в духе времени не отменяют величия этих речей, полных энергии и страсти.

Притом меня не менее глубоко восхищают и героическая велеречивость Дантона, и глубокие и сжатые максимы Сен-Жюста, и изящество, живость, язвительное остроумие Камиля Демулена. – Нам, французам, есть чему поучиться не столько у древних, сколько у этих ораторов. […]



Ноябрь 1898 г.

2. […] Продолжаю читать материалы по истории Революции, и мнение мое насчет Робеспьера крепнет день ото дня. Ясно, что нельзя судить о таких людях как о героях романа, как о каких-то шиллеровских разбойниках. Поэзия у них заключена не в поступках и не во внешнем облике; она в их проникновенной мысли, в их истовой вере, в их сверхчеловечески мощной воле. То, к чему они стремились, и то, какими они были в глубине своей души, в сто раз значительнее, чем то, что они совершили и какими они казались окружающим. На пути их стояло слишком много препятствий, которые сводили не нет их усилия, искажали и напрвляли в ложное русло их волю. – Вы упрекаете Робеспьера в том, что он будто бы не сделал попытки остановить Террор ценой своей жизни; но ведь он именно пытался это сделать, настолько пытался, что оттого и погиб. Когда читаешь не лживые исторические сочинения первой половины века, а протоколы заседаний Комитета общественного спасения и Конвента, не остается ни малейшего сомнения, что Робеспьер пал жертвой Террора, стремясь его сокрушить, – жертвой Колло д'Эрбуа и Бийо-Варенна, который, впрочем, тоже был по-своему велик и абсолютно убежден в своей правоте. – Вот простой факт, ныне хорошо известный: за 40 дней, предществовавших падению(2*) Робеспьера, было гильотинировано 520 человек. За 40 последующих дней – 1200. – Добавлю к этому, что в последний месяц жизни Робеспьер почти всякий раз отказывался ставить свою подпись на беспощадных постановлениях Комитета – тех, что без колебаний подписывал Карно(3). […]



Ноябрь 1898 г.

3. […] Продолжаю свой разговор о Французской революции.

Наверное, одним из прекраснейших явлений той необыкновенной эпохи были празднества. Нам без конца твердили сущую ложь, что искусство Революции было-де трагической пародией. Но ведь стоит, забыв о суждениях критиков, в жизни не читавших никого из ораторов 93-го года, открыть речи Робеспьера, как с волнением обнаруживаешь в них благородство очертаний, нравственную силу и ничем не омраченное спокойное величие, делающее его равным афинским ораторам; – и точно так же, стоит без предвзятости полистать планы празднеств, набросанные Давидом(4), и познакомиться с великими живописными и музыкальными творениями, вызванными к жизни революционным духом, как убеждаешься, что искусство тоже было причастно героической мощи своей эпохи. Я сейчас просмотрел некоторые из кантат, траурных маршей, оркестровых и хоровых симфоний, написанных Мегюлем, Госсеком, Кателем и Керубини по случаю побед республиканских армий, перенесения в Пантеон праха Вольтера и т.п.; мало что во французской музыке нравится мне больше; это мужественно, написано твердой рукой и с ошеломляющей искренностью. Интересно, это ведь уже стиль Бетховена. Давно я чувствовал, что Бетховен – величайший выразитель духа Революции; давно заметил, сколь многим он обязан Керубини(5)– музыканту, которого он ставил выше всех своих современников. Но это еще заметнее, когда прочтешь такие вещи, как "Гимн к Победе", написанный Керубини в 1796 году в связи с Итальянской кампанией.

Великие деятели Революции отнюдь не пренебрегали искусством. Комитет общественного спасения ставил перед ним воспитательные и просветительные задачи первостепенной важности. Сам Робеспьер любил людей искусства, и они любили его. Его близким другом был Давид; у него бывали Жерар, Прюдон(6), написавший, кстати, портрет Сен-Жюста; его друг Леба(7) был музыкантом, играл на скрипке; наконец, среди тех, кто любил его наиболее глубоко и верно, был один итальянец, о котором вы, быть может, слышали и который являет собой одну из привлекательнейших фигур той эпохи. Он был потомком Микеланджело и звался Филипп Буонарроти(8); ему пришлось покинуть Тоскану, где он подвергался опасностям из-за своего восхищения Революцией. В конце 92-го года он прибыл в Париж и декретом Конвента получил французское гражданство, о котором ходатайствовал. Он сразу добился, чтобы его представили Робеспьеру, которого он боготворил. Он часто приходил в дом Дюпле(9), садился к фортепиано и играл Робеспьеру вещи своего сочинения. После 9 термидора он был брошен в тюрьму, просидел там до 1795 или 1796 года, в 1806 году уехал из Франции, жил в Женеве и в Бельгии, зарабатывая на жизнь своим музыкальным талантом; наконец в 1837 году вернулся во Францию, чтобы там умереть, и до последнего своего часа с теплотой вспоминал о великих революционерах, с которыми был дружен. – Не правда ли, какой примечательный и прекрасный конец рода Микеланджело?

Простите, что я увлекся и посвятил целое письмо этой революции, дыхание которй переполняет меня без остатка. – В следующий раз стану писать о чем-нибудь другом.



Суббота, 17 февраля 1900 г.

4.[…] Благодарю за похвалы "Дантону". Я удивлен, что вы не поняли последних слов(10); ведь это одна из тех мыслей, что не всегда понятны толпе, зато близки идеалистам вроде нас с вами, а вам в особенности. Мои парижские друзья-идеалисты поняли ее безошибочно. Я хотел показать здесь кровавый идеализм Революции, безразличие к людям глубокую веру в существование Идей, стоящих выше людей, и единственно существующих по-настоящему. Сен-Жюст и Робеспьер боролись не за то, чтобы установить на практике республиканское правление, а за то, чтобы в полной мере осуществить Идеи пуританской Республики, которые они провидели душой и боготворили. Ради этих Высших существ они не задумываясь обрекли бы на смерть миллионы людей и себя самих. – А что до обращения к Богу, так удивившего вас в устах Сен-Жюста, то удивление ваше свидетельствуют о плохом знании (с этим я, к сожалению, сталкиваюсь повсюду) истинного характера этих людей. Сен-Жюст и Робеспьер глубоко, истово веровали в Бога – в Бога Жан-Жака Руссо, вовсе не того, что у церковников, но тем не менее в самого настоящего Бога, – их речи полны этой верой. К несчастью, именно атеизм Дантона и его насмешки над их верой и стали одной из важнейших причин того фантастического (и искреннего) ожесточения, с которым они старались его погубить(11). И та же самая вера делала вольтерьянца Вадье(12) их смертельным врагом. – Много лет спустя уцелевшие участники Революции, живя в изгнании в Бельгии, горько сожалели о слепой ненависти, заставившей их уничтожить тех, кто, подобно им, отстаивал Республику и единственно способен был ее спасти. Бийо-Варенн, сосланный в Гвиану, а потом на Антильские острова, раскаивался в смертном приговоре, вынесенном им Робеспьеру

Эльзе Вольф
(Цит. По: Мотылева Т.Л.
Трагедия Ромена Роллана "Робеспьер"
(в свете новых материалов) //
Французский ежегодник 1972. М., 1974.
С. 225, 227-229.

12 ноября 1906 г.
[…] "Я заранее на стороне тех Варваров, которые разрушат с помощью пушек и динамита этот изнеженный и рафинированный старый мир и впустят сюда крепкий свежий воздух и яркое солнце". И за этим следуют рассуждения о людях Французской революции, о драме "Дантон", о характере Робеспьера, как он там дан. "Самоанализ, несколько претенциозный и болезненный, – существенная черта характера этого необыкновенного человека, которого я страстно полюбил (пусть это и может показаться странным). Я жил с ним, не расставаясь, на протяжении ряда лет; и я вижу в нем (наряду с Сен-Жюстом) великого человека Революции. Другие были героями, или чудовищами, или бессознательно действующими силами; а он – этот холодный человечек, который писал свои речи, был щепетильно аккуратен и в своем внешнем облике, и в своем ораторском искусстве, – был самою совестью Революции: его смерть стала смертью Революции". Роллан говорит о прозорливости Робеспьера, который "предвидел приход Наполеона", о трагическом величии, с каким он и Сен-Жюст встретили смерть; попутно Роллан сообщает: "Я начал писать "Робеспьера" и, быть может, снова возьмусь за него…" Далее следует набросок психологического портрета Робеспьера: "Этот удивительный человек […] представлял странную смесь величия и мелочности: глубоко искренний и неспособный на откровенность; одержимый пламенной верой и декламатор, литератор, немного комедиант; нежный человечный и бессердечный. (Все эти слова, поставленные рядом, не дают впечатления о подлинной жизни, однако такова жизнь.) Стоит добавить, что сверхчеловеческие задачи, которые давили на него в течение двух лет, держали его в состоянии страшного напряжения, и это понемногу порождало в нем манию преследования и болезненный мистицизм, – но все это таилось в нем, сдерживаясь его холодной волей". Роллан высказывает предположение, что Робеспьер, если бы он не был казнен, все равно умер бы от горя и перенапряжения сил, – а зато Сен-Жюст "стал бы диктатором, чем-то вроде Кромвеля, республиканским Наполеоном".



Анне-Марии Курциус

25 октября 1927 г.

Роллан выразил резкое несогласие с той оценкой, которую дала его корреспондентка в написанном ею пособии для немецких школ. Он предостерегает А.М.Курциус против некритического отношения к трудам Олара. "… Это самый пристрастный из историков, когда речь заходит о Робеспьере и Дантоне. Он неслыханным образом идеализировал Дантона и оклеветал Робеспьера". В настоящее время нельзя, говорит Роллан, писать о Робеспьере, не учитывая работ Матьеза. Правда, и Матьез со своей стороны поддается преувеличениям: он "предает поруганию труп Дантона и возводит Робеспьера на алтарь, и все же надо сказать, что в целом его аргументация, солидно подкрепленная документами, одерживает победу почти по всем пунктам". И далее Роллан резюмирует точку зрения Матьеза, по сути дела присоединяясь к ней:

"Во-первых, бесспорен политический гений Робеспьера. Он был во многом самым крупным деятелем Революции…" (за этим следует существенная оговорка: по мнению Роллана не менее значительной личностью был Мирабо). Роллан пишет далее:

"Возвращаюсь к Робеспьеру. Наделенный… очень высоким, очень чистым нравственным чувством …, самый верный из учеников Жан-Жака …, Робеспьер обладал ясностью политического взгляда, в которой ему был равен только Мирабо и которая подкреплялась превосходным сознанием общественного долга и сверхчеловеческой трудоспособностью". Дальновидность Робеспьера, замечает Роллан, проявилась, в частности, в том, что он был противником объявления войны Европе наперекор жирондистам. "Странная ошибка – представлять себе жирондистов как мягких политиков в противовес терроризму Робеспьера: они были в десять раз более яростны, исполнены ненависти, чем он". Несправедливо также, утверждает Роллан, недооценивать ораторский талант Робеспьера, неверно, будто речь его была "ледяной": он умел заражать публику энтузиазмом и вызывать слезы на глазах слушателей. "Доброта Робеспьера, нежность его сердца в личном общении – неоспоримы. Его обожали и продолжали обожать до конца славные люди, знавшие его близко: достаточно сослаться на семью Дюпле…"

"Как могли совмещаться эти высокие добродетели с коварными и преступными действиями, в которые его вовлекала политическая борьба? Это – одна из тех огромных загадок человеческой души, которую один лишь гений Шекспира смог бы воплотить в произведении искусства. Я не обладаю таким гением; но у меня всегда был замысел написать "Робеспьера", который был бы продолжением и параллелью моему "Дантону": эта драма, какою она мне видится, будет гораздо более острой и глубокой.

Я еще бесконечно много мог бы вам рассказать о деятельности Робеспьера, который по сути дела был свергнут вовсе не поборниками более умеренной политики, а чудовищной коалицией, куда входили "разложившиеся" и самые кровожадные (Бийо, Колло и др.). Робеспьер и Сен-Жюст выбились из сил, борясь с виновниками побоищ в Лионе, Нанте и Аррасе. Их казнь положила конец вовсе не террору, а существованию республики, которой оставалось лишь агонизировать до прихода Бонапарта …

Надо еще отметить, что душа Дантона – загадка не менее неисповедимая, чем душа Робеспьера; ведь позорная продажность этого трибуна – факт, который сегодня уже нельзя отрицать(13). Как могли совмещаться героизм и великодушие его натуры с целой кучей низостей, сегодня уже вполне доказанных? (Но подобную же адскую смесь представляли и такие, как Мирабо, еще до Революции! Вся эта вторая половина XVIII в. – чудовищное порождение природы: она производила на свет гибридные формы, в которых уживались гений и зверь.)".

Понятно, что Ромен Роллан подходил к проблемам и людям Французской революции не только как историк и политический мыслитель, но прежде всего как художник. Его неизменно глубоко занимала психологическая сторона дела. В ранней драме "Дантон" у него вставала антитеза характеров: Дантон – дерзкий, жадный к радостям жизни "атлет-сангвиник", Робеспьер – неумолимо суровый, холодный аскет. Теперь, к концу 20-х годов Роллан смотрел на вещи глубже, яснее видел связь характеров с обстоятельствами. В письме к А.М.Курциус он дает психологический портрет Робеспьера, внося некоторые коррективы в прежние представления о нем. В условиях напряженной борьбы, всеобщего кипения страстей Робеспьер должен был, вынужден был "надевать маску холодности и бесстрастия", это была своеобразная форма самозащиты, иначе он не смог бы перенести нечеловеческое напряжение, в котором находился. "Внутренние потрясения, которые он испытывал, должны были быть ужасны…"

В заключении письма Роллан говорит о своей работе над "Драмами Революции". "Когда я писал "Дантона", Матьез еще ничего не успел опубликовать, я знал только Олара и Жореса. Но у меня уже были подозрения, что Олар не знал по-настоящему Робеспьера: Ламартин (который был моей духовной пищей в детстве) подошел гораздо ближе к истине. Я попытался очертить здесь загадки этой противоречивой натуры. Но я обещал себе разобраться в них основательно в драме, посвященной Робеспьеру ("Дантон" – лишь одно панно в диптихе. Хоть бы удалось мне завершить это произведение в целом!)".


ПРИМЕЧАНИЯ
Карье Жан-Батист (1756-1794), Фрерон Луи-Станислас (1754-1802), Фуше Жозеф (1759-1820), Бийо-Варенн Жан-Никола (1756-1819), Колло д 'Эрбуа Жан-Мари (1750-1796), Тальен Жан-Ламбер (12767-1820) – французские политические деятели, участники термидорианского переворота 1794 г. С этим контрреволюционным переворотом Роллан справедливо связывает начавшийся упадок и последовавшую в 1799 г. гибель Первой республики во Франции.

"падение" – ошибка переводчика, или автора? Здесь определенно имеется в виде время до и после фактической полу-отставке Робеспьера в последние полтора месяца перед переворотом – El.

Карно Лазар-Никола (1753-1823) – французский математик и политический деятель, в 1793-1794 гг. член Комитета общественного спасения.

Давид Жак-Луи (1748-1825) – французский художник, участник Великой французской революции.

Мегюль Этьен (1763-1817), Госсек Франсуа-Жозеф (1734-1829, Катель Щарль-Симон (1773-1830) – французские композиторы; Керубини Луиджи (1760-1842) – итальянский композитор, работал во Франции.

Жерар Франсуа (1770-1837), Прюдон Пьер-Поль (1758-1823) – французские художники.

Леба Филипп (1765-1794) – якобинец, сподвижник Робеспьера.

Буонарроти Филипп (1760-1837) – революционер; помимо событий, упомянутых Ролланом, участвовал в социалистическом заговоре Бабёфа в 1796 г.

Дюпле Симон – парижский ремесленник, в доме которого жил в 1792-1794 гг. Робеспьер (*Вообще-то его имя Морис, а Симоном звали племянника; и Робеспьер жил у нас в доме с 1791 г. – El.)

Имеется в виду финальная реплика Сен-Жюста: "Идеи не нуждаются в людях. Народы умирают, но ими жив Бог" (перев. Н.Любимова).

В соответствии со своими идеалистическими взглядами на историю молодой Роллан склонен объяснять политику Конвента не столько социальными, сколько религиозными причинами. Вместе с тем нельзя отрицать, что реальные социально-политические устремления якобинцев проявлялись, помимо всего прочего, также и в форме религиозных исканий (ср. учрежденный Робеспьером культ Верховного существа и т.п.).

Вадье Марк-Гийом (1736-1828) – участник Великой французской революции, был противником Робеспьера.

В данном вопросе Роллан (здесь и в более поздних высказываниях о Дантоне) некритически следует за Матьезом. (Т.Л.Мотылева)