Великая французская революция » Ростиславлев А.Д. "Н.И.Кареев о якобинской диктатуре"

Ростиславлев А.Д. "Н.И.Кареев о якобинской диктатуре"

[center][b]Д. А. Ростиславлев Н. И. Кареев о якобинской диктатуре[/b][/center] Статья опубликована в сборнике "Исторические этюды о французской революции (Памяти В.М.Далина)" М. ИВИ РАН 1998. В познакомиться для секса спорах о Великой французской революции, которые вели отечественные исследователи в последнее десятилетие, немало внимания уделялось эпохе Конвента (1). Это не удивительно: после 1917 г. якобиноцентризм стал одной из наиболее характерных черт отечественной историографии данной темы. Но если в 30-х и 60-х годах полемика Познакомиться для секса разворачивалась главным Сайт Sibirki.ru - путаны Новосибирск. образом по вопросу о классовой сущности власти 1793-1794 гг.(2) , то в наши дни объектом критики стали авторитаризм и террористический характер якобинской диктатуры. Переоценки носят концептуальный характер, в основе их - признание приоритета общечеловеческих ценностей перед принципами революционной морали и целесообразности. Тем важнее кажется сегодня обращение к опыту иных, немарксистских направлений в изучении французской истории конца XVIII в. Немало покер глубоких и созвучных Очень большие сиськи современным поискам идей содержится в трудах историков "русской школы", сложившейся в конце XIX в. благодаря исследованиям В.И.Герье, Н.И.Кареева, И.В.Лучицкого, М.М.Ковалевского, их коллег и учеников. Французские события вековой давности были своего рода зеркалом, в которое смотрели ученые, размышлявшие о судьбах России. "Кто начал жить в 60-70 годы, тот Игры игровых автоматов онлайн не мог не задумываться над тем, когда и как захватит Россию в свой неудержимый поток длительная западноевропейская революция, начавшая уже со времен декабристов оказывать влияние на передовые круги нашего общества", - писал Н.И.Кареев в автобиографической книге "Прожитое и пережитое"(3). Важнейшим событием этого общеевропейского процесса была, по его мнению Великая французская революция, сокрушившая феодальные институты и распространившая повсеместно идеи индивидуальной свободы и конституционализма(4). На студенческой скамье Кареев взялся за изучение крестьянского вопроса во Франции кануна революции. Это исследование, продолженное затем во французских архивах, завершилось изданием капитального труда(5) и было с блеском защищено в 1878 г. в качестве диссертации на звание магистра в Московском университете. Революция 1905 г., установление в России конституционного режима и приближение новой социальной бури побудили Кареева к столь же глубокому изучению истории парижских секций 1790-1794 гг.(6) Об отношении Кареева к периоду якобинского правления можно судить лишь по работам обобщающего, учебного и популярного характера. Историк подробно изложил свой взгляд на феномен якобинизма еще в университетском курсе "История Западной Европа в новое время "(7), 3-й том которого, имевший подзаголовок "История XVIII в.", вышел в 1893 г. Начало мировой войны и приближение социальной катастрофы в России вызвали жгучий интерес читающей публики к событиям Французской революции, что побудило Кареева опубликовать в популярных журналах серию соответствующих статей, в т. ч. и о якобинцах(8). В 1917 г. он написал научно-популярную книгу "Великая французская революция". И в ней, и в статьях 1917-1918 гг. (9) историк с незначительными изменениями повторил свою трактовку якобинской диктатуры, изложенную в университетском курсе, особо обращая внимание читателей на опасность чрезвычайных форм правления и на недопустимость политики террора. Его трактовка, хотя и не была результатом специального исследования, тем не менее представляется нам весьма интересной и поучительной, поскольку Кареев, по праву считавшийся крупнейшим знатоком литературы о французской революции(10), в своих работах опирался на результаты научных изысканий, проводившихся историками различных школ и политических пристрастий. Кроме того, обладая редким талантом обобщения и концептуального осмысления фактического материала, Кареев рассматривал феномен якобинской диктатуры не только в рамках Французской революции, но связывал его с идеей "всеобщей истории", разработке которой было в конечном итоге подчинено все его творчество(11). Формулируя свой взгляд на Французскую революцию и в частности на период якобинской диктатуры, Кареев должен был учитывать трактовку этих событий его учителем В.И.Герье, который положил начало изучению "опасной темы" в Московском университете. В.И.Герье развивал на русской почве идеи знаменитого произведения И.Тэна "Происхождение современной Франции". По его мнению, после провозглашения Генеральных штатов Национальным Собранием во Франции установился режим деспотизма и анархии. Таким образом, отсчет времени "якобинского владычества" начинался едва ли не с первого года революции. Идеологической предпосылкой якобинизма, В. И.Герье называл рационализм Просвещения. Философы абсолютизировали возможности разума в ущерб традиционной вере. Даже "либерал" Монтескье, пропагандировавший неверно им понятую английскую конституцию без учeта реалий политического положения и государственно-правовых традиций Франции, способствовал популярности "радикалов" во главе с Руссо, которые ввергли страну в пучину анархии. В оценках феномена якобинизма Тэном и Герье преобладали психологические критерии. Якобинец - человек с чрезмерным честолюбием, фанатик и доктринер. Таких людей всегда можно встретить в обществе, в особенности среди молодежи. Революция же вывела их на авансцену. Составляя меньшинство нации, якобинцы могли держаться у власти лишь посредством террора. Именно этим Герье объяснял деспотизм II года(12). Кареев принадлежал к иному поколению либералов, нежели его учитель. Герье выступал за "национальную монархию", вариант просвещенного абсолютизма, Кареев был убежденным конституционалистом, одним из первых вступившим в кадетскую партию(13). Он высоко ценил Великую революцию XVIII в. за реализацию "принципов 1789 года" - упразднение феодальных структур, обеспечение свобод и гражданского равенства. Якобинский период Кареев рассматривал как локальный эпизод в ходе революции, которая,в силу ряда обстоятельств, "не удержалась" на этапе конституционной монархии и жирондистской республики(14). Спор Герье и Кареева был продолжением на русской почве известной полемики между И.Тэном и А.Оларом. Не случайно многие положения университетского курса и других работ Кареева перекликались с выводами "Политической истории Французской революции" Олара. По мнению русского историка, наиболее существенным качеством якобинцев была приверженность идее государственности. "Якобинцы видели в государстве великую силу, которая должна подчинить себе все проявления человеческого бытия, воспитывая гражданина для своих целей, требовать от него полного повиновения, устанавливать в частной и социальной жизни все, начиная с мелочей поведения и кончая религией, которая тоже должна быть гражданской, - писал Кареев в университетском курсе. - Нежелание подчиниться общему режиму во имя государства и было признаком "инцивизма", отказа от исполнения первого условия общественного договора, заключающегося в полном отчуждении прав в пользу всех : такого человека нужно было принудить к "цивизму". Считая необходимою диктатуру для спасения отечества от внешних врагов, якобинцы видели в той же диктатуре средство всех французов сделать настоящими "гражданами" и "патриотами"... "Святое насилие"... было главным средством, употреблявшимся якобинцами... они возвели террор в систему"(15). Итак, диктатура и террор, по мнению Кареева, были обусловлены особенностями доктрины, которую исповедовали якобинцы. Ещe в университетском курсе историк отмечал, что в известном сочинении Сен-Жюста "Фрагменты республиканских учреждений" "общественным идеалом выставляется нечто вроде спартанского устройства с полным отсутствием личной жизни или же вроде государства Платона, как известно, возведшего на степень идеи древнюю гражданскую общину с полным исчезновением в ней личности гражданина"(16). В отделе рукописей Российской государственной библиотеки, в фонде Кареева хранятся недатированные листки с анализом этого сочинения. Можно предположить, что Кареев писал их в 1918 г., когда готовил серию статей в популярные журналы, предупреждая русское общество об опасности чрезвычайщины. Автор обращал внимание читателей на несоответствие деклараций Сен-Жюста об общественной и личной свободе изложенному в сочинении общественному идеалу. в проекте ближайшего сподвижника Робеспьера предлагалось регламентировать воспитание и даже игры детей, одежду для мальчиков, в соответствии с возрастом. Община контролировала дружеские связи и супружескую жизнь, имущественное состояние своих членов. Обязательный гражданский культ лишал их свободы вероисповедания. Люди не имели права на протест. Историк отмечает характерную фразу проекта Сен-Жюста: "Восстания, которые бывают при деспотизме, всегда спасительны, но те, которые вспыхивают в свободном государстве, опасны иногда для самой свободы"(17). В 1918 г. Кареев опубликовал статью "Французский революционный трибунал 1793-1795". Возмущенный появлением в России чрезвычайных органов и института заложничества, историк напоминал о печальном опыте революционной практики якобинцев. Он предупреждал читателей о том, что создание чрезвычайных органов взамен конституционных, упразднение обычной процедуры судопроизводства и вынесение приговоров на основании "революционного сознания" привели во Франции к полному отказу от принципов общественной и индивидуальной свободы, к гибели ни в чем не повинных людей, к невероятным злоупотреблениям властей и применению тех же средств, которые использовались при низвергнутом старом порядке(18). Нарушение принципа индивидуальной свободы, провозглашенного революцией, Кареев видел и в политике дехристианизации. Корни этого феномена 1793-1794 гг. уходили, по мнению историка, в традиции абсолютизма, когда государство стремилось подчинить себе церковь. Революционеры не могли игнорировать проблему: "Католицизм слишком сросся со старым политическим и социальным строем, связь между государством и церковью была слишком тесна, духовенство являлось чересчур привилегированным сословием для того, чтобы политическая ломка не задела и религиозных традиций, - писал Кареев в 1917 г., в статье "О дехристианизации"(19). Однако принятое Учредительным Собранием законодательство о гражданском устройстве духовенства, было, по его мнению, ошибочным. Оно вызвало сопротивление среди значительной части низшего духовенства, до того момента поддерживавшего революционные преобразования. Это, в свою очередь, создало представление о контрреволюционности священников и спровоцировало попытку "расхристианить" Францию, то есть уничтожить в ней само христианство. Кареев видел в дехристианизации, главным образом, политическую акцию, которую осуществляло энергичное меньшинство нации - якобинцы. Он не проводил существенных различий между культом Разума и культом Верховного Существа. "Робеспьер был противником дехристианизации в еe грубых, насильственных формах, которые порождали ненависть к революции в массах и вооружали против неe общественное мнение за границей, но он не имел ничего против существа дела", - считал Кареев(20). Он называл утопичной попытку истребить церковь после того, как не удалось подчинить еe государству. По его мнению, "этим была болезненно задета свобода совести, принцип которой имеет, несомненно, христианское происхождение"(21). Обстоятельно доказывая несоответствие политики якобинцев провозглашенному революцией принципу свободы, Кареев оспаривал точку зрения, согласно которой они были выразителями принципа равенства. "Во имя государственной идеи, перед которой все одинаково ничтожны, и требовалось равенство якобинцами, - писал он. - Всепоглощающее государство должно быть и государством всеуравнивающим. Другими словами, равенство было в их системе не столько постулатом личности, сознающей своe право на равенство с другими, сколько постулатом государства, перед которым все должны быть одинаково бесправны"(22). Эта фраза из университетского курса нуждается в разъяснении. Кареев не раз справедливо указывал на ошибочность определения политики якобинцев как коммунистической. В 1918 г. историк даже написал на эту тему специальную статью, поскольку образы робеспьеристов приобретали в Советской России сакральное значение прямых предшественников большевиков. Кареев доказывал, что коммунистические идеи отдельных утопистов - Мелье, Морелли - составляли маргинальное направление в Просвещении. Лидеры Революционного правительства враждебно относились к пропаганде "аграрного закона" и тому подобным демагогическим лозунгам, с которыми выступали Ж.Ру, Ланж, Моморо, Бийо-Варенн и другие сторонники уравнения имущественных состояний. Подлинно коммунистическая попытка Бабёфа была сделана, по выражению Кареева, "с падением Робеспьера и Сен-Жюста... как раз в новый реакционный период второй половины девяностых годов XVIII века"(23). Таким образом, якобинская доктрина в трактовке Кареева, была лишена социального содержания. Историк избегал давать характеристику робеспьеристам как выразителям интересов определeнного класса. Лишь в книге, изданной в 1918 г., он, отдавая дань моде на социальные ярлыки, причислил их к "слою интеллигентной буржуазии" наряду с жирондистами(24). Однако интерес к подлинно социальной истории всегда был присущ творчеству Кареева. Еще в университетском курсе он утверждал, что характер власти в 1793-1794 гг. определялся союзом между якобинцами и санкюлотами(25). И конституционная монархия, и "свободная республика" жирондистов могли быть, по определению Кареева, только "организацией господства буржуазии". Между тем, санкюлоты стали политической силой в ходе борьбы против сил Старого порядка, особенно со времени объявления "отечества в опасности". "Но санкюлоты хотели спасать не только Францию, а Францию новую, такую, о которой говорилось в речах клубных ораторов, в демагогических листках, в патриотических песнях, - одним словом, Францию якобинскую", - отмечал историк(26). Абстрактные идеи якобинцев о народовластии, о народном суверенитете привлекали санкюлотов. По справедливому замечанию Кареева, "революционная агитация якобинцев имела сравнительно мало успеха в крестьянской массе. Они вербовали своих сторонников преимущественно среди людей, получивших некоторое образование, без которого трудно было бы понимать отвлеченную политическую догматику партии, - в мелкой буржуазии, между представителями полуинтеллигентных профессий, среди ремесленников, а также и простых рабочих"(27). В отличие от буржуазии и других культурных слоев общества, санкюлоты не склонны были протестовать против диктатуры и культа государственности. В книге "Общие основы социологии", над которой Кареев работал летом 1918 г., есть размышления о противоречивой роли народа в революции. Историк отмечал консерватизм масс "в культурном отношении, а следовательно в политической и правовой идеологии, равно как в хозяйственном быту"(28). В силу этого они легко поддавались демагогии как со стороны абсолютизма, так и со стороны революционеров. "Притом в народных низах равенство было всегда дороже свободы, если ее не отождествлять с анархической волей. Демократия часто была опорой абсолютизма против боровшихся с ним зажиточных и более культурных классов общества"(29). Это наблюдение Кареева было чрезвычайно смелым для того времени, когда писалась его книга. Парижские санкюлоты стали социальной опорой всеуравнивающего государства якобинцев. Они помогли буржуазии справиться со Старым порядком, а затем помогли якобинцам подчинить буржуазию режиму диктатуры. По мнению Кареева, только союз с санкюлотами Парижа позволил Робеспьеру одержать верх над жирондистами. При этом победители не могли более ограничиваться абстрактными рассуждениями о народовластии. Санкюлоты настаивали на принятии серьезных мер, которые бы облегчили их положение, существенно ухудшившееся за годы войны. "Главным способом к этому, - отмечал Кареев, - явилось насильственное вмешательство в экономическую жизнь посредством реквизиций, установление максимума для цен на жизненные припасы, казней над хлебными барышниками, биржевиками, поставщиками в армию и т. п., что останавливало, в свою очередь, промышленность и торговлю, вредило интересам других классов и отражалось на самих же санкюлотах, так что им, раз уже вступившим на эту дорогу, оставалось лишь или совершенно отказаться от такой системы улучшения своего материального быта или идти далее по тому же пути, т. е. делать революцию бесконечной и усиливать террористические меры"(30). Доктрина и экономическая политика якобинцев не соответствовали, по мнению Кареева, принципам братства и равенства, провозглашенным в 1789 г. Важнейшей задачей революции, полагал историк, было установление "гражданского равенства или равноправия..., уничтожение деления населения страны на сословия и отмена всяких привилегий, иными словами превращение сословного общества в безсословное гражданство"(31). Таким образом, "принципы 1789 г." были искажены и даже превратились в полную свою противоположность на этапе якобинской диктатуры". Кареев не раз писал о том, что апология государственности и подавление индивидуальной и общественной свободы заставляют вспоминать о Старом порядке и служат предтечей наполеоновского цезаризма(32). Однако историк не исключал якобинский этап из революции как нечто чужеродное. На Кареева, как и на многих других исследователей темы, огромное влияние имели идеи А. Токвиля о преемственности учреждений Старого порядка и революции. Якобинский период, по мнению Кареева, был не только временем отрицаний принципов и духа начала революции, но одновременно еe высшим этапом, который характеризовался наиболее заметным участием народных масс в политической жизни страны, разрушением феодальных институтов и, в частности, завершением цикла аграрных реформ, начатых Учредительным Собранием(33). Размышляя о значении якобинской диктатуры в контексте структурных изменений, происшедших во Франции на рубеже XVIII-XIX вв., Кареев писал: "Не создав ничего нового, союз якобинцев и санкюлотов содействовал лишь спасению того социального строя, который был уже создан Учредительным собранием и окончательно консолидирован империей Наполеона"(34). Анализируя якобинскую доктрину, Кареев поднимал и вопрос об "ответственности" рационализма Просвещения. Историк видел в Руссо духовного отца Робеспьера. Автор "Общественного договора", по мнению Кареева, был "государственником", как Платон или Гоббс, но при этом сторонником идеи народовластия. Его идеи, воспринятые якобинцами, на деле вели к отказу от индивидуальной свободы перед лицом "общей воли" и к деспотизму. Но признавая народ носителем верховной власти, Руссо лишал правительства устойчивости. "Если одними сторонами своей теории Руссо узаконивал деспотизм государства перед личностью, то другими сторонами той же теории он вводил в государственную жизнь начала анархии", - подчеркивал Кареев(35). Вывод, заметим, близкий оценкам Тэна. Но, в отличие от французского историка и от своего учителя В. И. Герье, Кареев обращал внимание на противоречивость учения Руссо, которое готовило революцию критикой абсолютизма, сословности, утверждением права народа изменить форму правления и в то же время являлось как бы преддверием реакции XIX в. против революции. Социальный пессимизм, представление о том, что "золотой век" позади и недостижим, неверие в разум и достижения культуры сближали автора "Общественного договора" скорее с Шатобрианом, а не с современными ему философами. Кареев писал о необходимости различать отдельные эпохи в Просвещении. Историк рассматривал концепцию Руссо как альтернативу мировоззрению Вольтера и государственно-правовой теории Монтескье. В революции же, по мнению Кареева, "эпохи наибольшего влияния" различных философов последовательно сменяли одна другую. Идеи общественного договора "стали руководящими принципами революции... особенно во втором фазисе еe развития", - отмечал историк(36). Влияние Тэна заметно и в определении Кареевым якобинцев как людей особого психического склада. В "Истории Западной Европы" есть характерные строки: "Якобинцы были не партией только, они были сектой, отдельные члены которой являются как бы вылитыми в одну форму - с одними и теми же идеями в голове, одними и теми же словами на устах, с одними и теми же манерами, с общим всем им фанатизмом, с каким именно они относились к своему политическому догмату, стоящему выше разума и не допускающему никаких сделок с противоположными или отличными от него началами жизни и мысли"(37). В 1916 г. в журнале "Вестник Европы" была опубликована статья Кареева "Психология якобинца в изображении романиста-эпикурейца". Она носила излюбленную историком форму рецензии - на этот раз на роман А. Франса "Боги жаждут". Кареев воспользовался поводом поразмышлять об особенностях психологии "среднего якобинца" на примере образа главного героя романа - художника и присяжного Революционного трибунала Э.Гамлена. С удовлетворением автор статьи констатировал совпадение психологического портрета якобинца в произведениях А.Франса и И.Тэна. "Романист только объективнее историка, говорит без раздражения, без намерения обличать и поучать, - отмечал Кареев. - Гамлен в романе А. Франса является таким же монополистом истины и добродетели по отношению к инакомыслящим и не разделяющим его образа действий, как и всякий якобинец в общей исторической характеристике Тэна. Та потеря здравого смысла и то извращение нравственного чувства, к которым у Тэна приходит в своей эволюции якобинизм, как типичное психическое состояние, проявляются, равным образом, в мыслях и поступках героя "Боги жаждут". То же можно сказать о якобинской вере в свою миссию, дающей деятелю право на власть, и о якобинском понимании этой власти как средства достижения цели, не взирая ни на что. С такою психикой человек не может не озлобляться на тех, кого только он считает злодеями, а злодеи - все, в ком нет патриотизма и цивизма в понимании фанатика-сектанта. На примере Гамлена Анатоль Франс как бы хочет показать, как могли делаться "кровопийцами" даже люди о благородной душой, способные к самопожертвованию"(38). Представление о "якобинце" как особом психологическом типе, фанатичном приверженце определенных догм побуждало Кареева толковать этот термин ограничительно. Даже в "триумвирате" 1793 г. он склонен был считать "подлинным якобинцем" только Робеспьера. Марат, по мнению Кареева, был "человеком ненормальным, психопатом и маньяком. Кроме того, - отмечал историк, - Шарлотта Кордэ прервала его безумную агитацию еще до установления режима революционного правления"(39). К Дантону Кареев явно относился с симпатией. Еще в университетском курсе он отмечал красноречие, самобытность натуры, недюжинный ум, смелость и стойкость этого "героя народной толпы". Хотя Дантон приветствовал "сентябрьские избиения" заключенных в парижских тюрьмах 1792 г., у него, по мнению Кареева, "не было мании убийства, которою был одержим кровожадный Марат, ни того бесстрастно-холодного требования новых и новых казней, к какому был способен Робеспьер. Ему даже были доступны чувства жалости и сострадания, и он спасал отдельные личности"(40). В "Вестнике Европы" за 1915 г. опубликована статья-рецензия Кареева на книгу французского историка Мадлена о лидере "снисходительных". В рецензии, а по существу, биографическом очерке, явно заметно нежелание Кареева рассматривать Дантона как якобинца или, по крайней мере, как якобинца робеспьеристского толка. Очерк построен на сравнении двух самых популярных людей 1793 г. Импульсивность, широта души Дантона противопоставлены слащавой сентиментальности и фанатическому педантизму его оппонента. Автор считал, что Дантон не только не был приверженцем якобинской догмы, но и "не заботился о выработке какой-либо определенной доктрины". Лишь несколько общих идей "оппортунистического характера" определяли, по мнению Кареева, поведение этого героя революции: "Дантон был противником тех, которые нападали на принцип вечной собственности, противником тех, которые хотели отнять у народа религию, утешительницу в бедах и опору морали, противником как религиозных преследований, так и отделения церкви от государства, противником террора". Этого набора идей, преимущественно негативного характера оказалось недостаточно и, с нескрываемой грустью писал Кареев, "практик, реалист ...Дантон дал себя победить человеку, гораздо более посредственному, но в своей посредственности более цельному"(41). Известная идеализация образа Дантона была естественной реакцией на реальную опасность "робеспьеризации" России. В 1923 г. вышла книжка Кареева "Французская революция в историческом романе". Автор, кстати, повторил в ней вкратце свои размышления о психологии "среднего якобинца" в романе А.Франса "Боги жаждут". А в главе, посвященной анализу книги Эркмана и Шатриана "История одного крестьянина" Кареев с явным сочувствием воспроизвeл резко отрицательное мнение крестьянина Мишеля, бывшего солдата республиканской армии, о Робеспьере и Сен-Жюсте: "Разве можно верить в добродетель негодяев, умертвивших Дантона за то, что он был лучше и великодушнее их, взятых вместе, за то, что он хотел поставить свободу и милосердие на место гильотины и что при его жизни тирания была немыслима"(42). Кареев не скрывал своих пристрастий и при изложении версии о причинах конфликта среди якобинцев, выдвинутой Р.Роланом в пьесе "Дантон". Лидер "снисходительных" изображен в ней миротворцем, готовым самоустраниться с политической сцены, чтобы не лить кровь французов в междуусобицах(43). В книге "Великая французская революция" Кареев подчеркнуто противопоставлял дантонистов основной массе якобинцев, являвшихся приверженцами Неподкупного(44), к которому историк относился весьма негативно. Его отталкивали такие качества лидера якобинцев, как тщеславие, зависть, неискренность, стремление сделать себе рекламу, выставляя напоказ недоступность для всякого рода соблазнов. Кареев не признавал за Робеспьером способностей крупного государственного деятеля и политической смелости и полагал, что источником влияния Неподкупного была прежде всего его слепая вера в догматы "Общественного договора" : "Его концепция государства была донельзя проста, ограничена до последней крайности и в этом отношении отличалась необыкновенной цельностью. Именно для Робеспьера Франция была населена двумя с половиною десятками миллионов вполне однородных индивидуумов, имеющих от природы самые добрые задатки, но нуждающихся в известной очистке и в надлежащей дрессировке. Воля всей совокупности граждан была для него сам непогрешимый разум, но еe настоящему проявлению препятствовали, по его мнению, изменники, злодеи и развратники, к которым причислялись, кроме роялистов и фейянов, и жирондисты (бриссотинцы), и эбертисты, и дантонисты"(45). Режим диктатуры и террора был, по мнению Кареева, результатом воплощения в жизнь робеспьеристской догмы : "Для Робеспьера в 1792-1794 гг. революция отождествлялась о якобинизмом, якобинизм - прямо с ним самим. Посредством террора вся Франция должна была обратиться к якобинскому патриотизму, а до того времени конституция должна была быть простым клочком бумаги и действовать должно было революционное правительство"(46). Изложенная в работах Н.И.Кареева трактовка якобинской диктатуры позволяет сделать вывод о том, что в чрезвычайных условиях 1793-1794 гг. к власти во Франции пришли люди, идеологические представления и психические особенности которых наиболее соответствовали целям построения "государственной казармы". Такой подход представляется значительно более перспективным, нежели широко распространенная в "якобинской" историографии точка зрения, в основе которой лежит знаменитое высказывание Сен-Жюста о "силе обстоятельств", породившей чрезвычайные формы правления. Концепция мэтра "русской школы" привлекает стремлением рассматривать события 1793-1794 гг. в контексте выходящих за рамки революционного десятилетия, длительных процессов трансформации идеологических, религиозных, политических структур, в рамках представлений о многофакторности исторического процесса, о наличии не только разрыва, но и связи между учреждениями Старого порядка и революции. В трудах Н.И.Кареева история сохраняет и функцию "наставницы жизни". Размышления умудрeнного знаниями мировой истории и личным опытом учeного об опасности доктрин, ущемляющих гражданские свободы и оправдывающих режим чрезвычайщины, по-прежнему поучительны и актуальны.