Великая французская революция » Тарле Е. "Жан-Поль Марат, Друг народа"

Тарле Е. "Жан-Поль Марат, Друг народа"

Е.Тарле
Жан-Поль Марат, Друг народа


Статья написана в 1936 г.
Текст публикуется по изданию:
Тарле Е.В. Сочинения т. VI.
М.: Изд-во АН СССР. 1959. с. 263-290.

Среди героических теней буржуазной Французской революции есть одна, к которой всегда с особенно страстным интересом приковывались взоры не только ближайших поколений, но и далекого потомства. Скитальчество и полунищенское существование до революции, яркая, не дающая другим и не ждущая себе пощады, борьба за революцию в течение первых четырех ее лет и внезапная смерть от вражеского кинжала...

Такова была жизнь этого человека, навсегда вписавшего свое имя в скрижали истории, но об этой посмертной славе никогда не заботившегося. У него есть одна черта, дающая ему особое место в ряду первостепенных деятелей революционного периода: в отличие от Робеспьера и Дантона Марат не был оратором и действовал не столько на парламентские собрания, сколько на читательскую массу,— он был публицистом, журналистом, писателем и влиял непосредственно на народную гущу своими пламенными статьями и памфлетами. Великий деятель публицистической трибуны, он не может быть даже отдаленно сравниваем с другими журналистами революционного периода, например с Камиллом Демуленом или Эбером: его могучее влияние бесконечно превосходило эфемерную, хотя порой и значительную, популярность и успех писаний обоих названных представителей революционной прессы. Марат стоит не в их линии, а в линии очень немногих, совсем исключительных по своему значению, людей Французской революции — в той линии, где высится фигура Робеспьера.

Попытаемся приглядеться к Марату преимущественно как к профессионалу пера, чтобы уяснить себе хоть отчасти секрет колоссального воздействия его литературных выступлений на революционную массу. Нас займет здесь не только содержание, (< стр.263) но и форма его писаний, не только то, что он проповедовал, но и то, как вел он свою проповедь.

Прежде всего следует остановиться на одном изумительном явлении. Марат оказался не только для своего времени, для XVIII столетия, но, смело можно сказать, и для последующих долгих десятилетий единственным публицистом Франции, не только писавшим для широчайших народных масс городов, но и услышанным этими массами. Энциклопедистов и всю просветительную дореволюционную литературу Франции читали либеральные баре и раздраженная буржуазия, стремившаяся к низвержению феодально-абсолютистского строя. Во время революции ни интеллигентская бойкость Камилла Демулена, ни напряженное балагурство и обильное сквернословие Эбера не дошли до сердца парижского народа, и когда их обоих Робеспьер послал весной 1794 г. на гильотину, то особого к ним сочувствия в рабочих предместьях (и где бы то ни было) не проявилось, хотя тут же заметим, что Эбер больше Марата говорил о тяжком материальном положении плебейской бедноты. Позже знаменитейшие блестящие публицисты и памфлетисты времен Реставрации, вроде Поля Луи Курье, эпохи Луи-Филиппа, вроде Корменена или Армана Карреля, периода Второй империи, вроде Анри Рошфора, оставались всегда совершенно чуждыми сыновьям и внукам той широкой и пестрой народной массы, которая в 1789—1793 гг. упивалась чтением и слушанием статей Марата. В этом смысле место Марата было и осталось недосягаемым и единственным в истории французской публицистики. Я только что употребил слово слушание. Это не случайно: среди тех мебельщиков Сент-Антуанского предместья, кожевников Сен-Марсельского предместья, ювелиров Тампля, оружейников улицы Муфтар, которые были настроены наиболее революционно; среди мелких ремесленников-хозяйчиков, пригородных садовников и огородников, мелкой буржуазии, полунищих "собственников" — полупролетариев грамотность была развита очень слабо. Мы знаем, что и средние землевладельцы и даже священники и аббаты монастырей накануне революции читали сплошь и рядом по складам, и это никого не удивляло и считалось бытовым явлением. Что же удивительного, если многие и многие в среде народной массы больше любили слушать, как их более грамотные товарищи читают вслух статьи их любимого вождя и руководителя, чем читать самим его газету? И ведь как печаталась и на какой бумаге печаталась эта газета! Между внешностью маратовского "Друга народа" и внешностью современных газет разница не меньше, чем между колчаном стрел и бомбометом или между избушкой на курьих ножках и Эйфелевой башней. Серая, грязно-желтоватого цвета шершавая бумага, слипающийся мелкий шрифт, ползущие врозь (< стр.264) строки — все это затрудняет иной раз и опытного исследователя и утомляет глаза квалифицированного научного работника. Каково же было справляться с этими препятствиями людям, которые не весьма быстро читали даже очень "жирный шрифт" официальных "афиш", напечатанных на несравненно лучшей бумаге, чем та, которую доставал себе Марат, вечно стесненный в средствах. Но население рабочих предместий и "бедных кварталов" толпой окружало табурет или лесенку, откуда местный грамотей читал от доски до доски только что вышедший из типографии номер любимой газеты.

***

Еще раньше, чем мы. коснемся содержания его политической проповеди, остановимся на одной характернейшей черте. Марату удалось то, что не удавалось в такой мере решительно никому из первостепенных деятелей Французской революции, даже наиболее искренно демократически настроенных: "народ", тот самый "добрый парижский народ" (le bon peuple de Paris), для которого писал Марат, признал его своим, никогда не считал его "господином" (un monsieur), каковым для парижской массы всегда был и остался, например, хотя бы тот же Робеспьер, неподкупный, чистый и честный революционер. Плебейская масса верила Робеспьеру, дала ему это характерное прозвище— "неподкупный" (incorruptible), поддерживала его политику, и все-таки этот аррасский адвокат в своем аккуратном синем фраке и всегда чистом белье был un monsieur. И не только в синем фраке и в белье было дело: Робеспьер и говорил очень хорошо, но так, как "народ" не говорит; он был парламентарием больше, чем трибуном, а если становился трибуном, то трибуном парламентским, потому что и Якобинский клуб тоже был для него парламентской кафедрой. И когда его в термидоре, раненого, скрученного веревкой, измученного, везли на гильотину, то массы не понимали в тот миг, что это собираются обезглавить революцию. Не менее чистым, лично благородным, суровым к себе, ведшим самый скудный, самый спартанский образ жизни, был и другой революционер, знаменитый герой прериаля, суровый "последний монтаньяр" Жильбер Ромм, осужденный на смерть (и заколовшийся перед гильотиной), погибший за то, что смело возвысил свой голос в пользу голодающего народа, когда толпа инсургентов ворвалась во дворец Конвента 1 прериаля 1795 г. Но и Жильбер Ромм не был узнан народной. массой, и он был для плебея чужаком, "господином", un mon-sieur до такой степени, что народ, наводнивший 1 прериаля зал заседаний, прерывал нетерпеливыми криками и угрозами речь этого самого Жильбера Ромма, ту именно речь, за которую Ромм и заплатил своей головой. Никто в народе не знал его имени, и его слов никто как следует не понял. (< стр.265)

Совсем не то было с Маратом. Его сразу признали своим во всех рабочих предместьях, во всех "бедных кварталах", во всех длинных, сутками дежуривших за хлебом голодных женских очередях у складов. Это сделалось с первых же дней революции само собой и без всяких нарочитых с его стороны усилий. А ведь, казалось, доктор Марат — такой же "господин", как адвокат Робеспьер, как семинарист Ромм, как дворянин Сен-Жюст.

В самом деле, вспомним — откуда он пришел к революции, которой он отдал себя целиком с первого ее дня?

Он родился в 1743 г. в маленьком городишке Будри, в семье небогатой, но обеспеченной постоянным и регулярным заработком своего главы: отец Марата был живописцем и, по некоторым известиям, подрядчиком красильных работ. Маленький Жан-Поль Марат провел детство спокойное, мог учиться и много читать.

Ничего сколько-нибудь точного о том, как он расстался с родительским домом, как из семейного мелкобуржуазного уюта он пустился в самостоятельную житейскую борьбу, мы не знаем.

У нас есть лишь очень неполные, скудные, неясные данные о том, как. и где он получил свое медицинское образование, где в почему он так долго скитался раньше, чем очутиться сначала в Англии — в Лондоне и Эдинбурге, и наконец с 1776 г. в Париже. По-видимому, он в это время не порвал окончательно сношений со своей семьей,— по крайней мере есть некоторые свидетельства, что он не порывал связей со своим младшим братом. У нас есть, между прочим, одно любопытное в этом отношении показание, исходящее от довольно неожиданного свидетеля — Александра Сергеевича Пушкина, учителем которого в Царскосельском лицее оказался родной брат Марата. Вот, между прочим, что говорит Пушкин:

"Будри, профессор французской словесности при Царскосельском лицее, был родной брат Марату. Екатерина II переменила ему фамилию по просьбе его, придав ему аристократическую частицу de, которую Будри тщательно сохранял. Он был родом из Будри. Он очень уважал память своего брата... Будри сказывал, что брат его был необыкновенно силен, несмотря на свою худощавость и малый рост. Он рассказывал также многое о его добродушии, любви к родственникам, etc. etc. В молодости его, чтоб отвадить брата от развратных женщин, Марат повел его в гошпиталь, где показал ему ужасы венерической болезни".

Пушкин передает также, что Будри поддерживал совершенно фантастическую обывательскую версию об участии Робеспьера в преступлении Шарлотты Корде. (< стр.266)

Очевидно, с этим младшим братом Марат, уже будучи доктором, какие-то сношения все же поддерживал. Но в общем с семьей он расстался, по-видимому, навсегда, когда ушел из дому. Средства к жизни, весьма скудные, давала ему перед революцией медицинская практика. Он в эти предреволюционные годы много и очень усердно работал. В 1777—1778 гг. он пишет "Исследования об огне, электричестве и свете". Но издать их не удается, и Марат рассылает по академиям лишь рукописные экземпляры. Физические опыты Марата не получили никакой официальной поддержки от Академии или от правительства, но в ученом мире о них знали. Бриссо в 1782 г. называл уже в печати Марата "знаменитым физиком". Марат долго и усердно занимался новым тогда электричеством. Подолгу занимался он и терапевтическими экспериментами. Жил он очень скудно, всякий грош тратил на опыты, переводил "Физику" Ньютона на французский язык, часто болел. Он был холост и совершенно тогда одинок.

В 1788 г. Марат был тяжело болен и ждал смерти. Не совсем Он выздоровел еще и к началу 1789 г., хотя наиболее опасный момент уже миновал. Во время своей долгой и тяжелой болезни он узнал о предстоящем созыве Генеральных штатов. По его словам, он стал выздоравливать под впечатлением этого отрадного известия. Его политические убеждения к этому времени уже вполне сложились. Он написал (и в феврале 1789 г. издал) небольшой трактат — "Приношение отечеству, или речь к третьему сословию". Он всей душой приветствует наступающую эру коренного переустройства государства, только хотел бы, чтобы требования граждан к правительству были "абсолютно тверды", и очень советует остерегаться ложных друзей и предателей. Весь будущий Марат — точнее, вся публицистическая манера Марата эпохи революции — уже содержится в этих советах и предостережениях. Спустя некоторое время , в марте 1789 г., он издает и другую брошюру, дополнение к первой: он ее так и назвал "Дополнение" ("Supplement"). В этом "Дополнении" Марат гораздо менее оптимистичен, чем в первой брошюре: он уже не только советует быть бдительным, но прямо указывает на невозможность верить, будто в самом деле люди, кормящиеся злоупотреблениями и привилегиями, добровольно и без борьбы согласятся от них отказаться во имя общего блага. "Зачем скрывать от себя? Интересы компаний, корпораций, привилегированных сословий непримиримы с интересами народа". Предстоит борьба — Марат в этом ничуть не сомневается,— так что народ должен полагаться исключительно только на свое мужество в отстаивании своих прав.

Грянула революция. (< стр.267)

Марат с восторгом приветствовал падение Бастилии. Он принимал участие в делах комитета своего округа, но уже с первых дней великого переворота совершенно правильно определил свое место. Через три дня после взятия Бастилии, 17 июля 1789 г., Марат просит у комитета средств на типографский станок, на печатание газеты. Не сразу удалось ему получить желаемое. Это тем более волновало его, что он уже с осени 1789 г, очень подозрительно и раздраженно стал относиться к Мирабо,. К Лафайету, к Барнаву, которых в первые дни революции еще считал честными революционерами. Он стал подозревать и все Национальное учредительное собрание в том, что оно поддается интригам двора, отчасти по слабоволию, отчасти по сознательному предательству. Марат уже в 1789 г. выступил тем, каким и остался,— ревнивым защитником "маленьких людей",. другими словами — плебейской массы, куда входили и рабочие, и батраки, и владельцы небольших ремесленных мастерских — вся голодная и полуголодная, малоимущая и неимущая масса населения. Интересы только что победившей крупной и средней буржуазии, с точки зрения Марата, уже с самого первого момента победы над старым, феодальным строем начали, чем дальше, тем резче и безнадежнее, расходиться с интересами беднейших слоев народа. И Марат без колебаний стал на их сторону против благополучно устроившихся уже на новых, завоеванных местах победителей из крупной и средней буржуазии. Только дальнейшее развитие и углубление революции могли, с точки зрения Марата, дать что-нибудь трудящимся. Для него обязательным лозунгом стало — продолжать революцию. Революция, если она не пойдет вперед, непременно погибнет.

С этим лозунгом Марат жил и с этим лозунгом сошел в свою окровавленную могилу.

Рассматривать Марата исключительно как профессионала пера не только трудно, по просто невозможно: до такой степени для него журналистика была лишь одним из средств (правда, наиболее могущественным) политической борьбы за совершенно определенные и никогда в основном не менявшиеся взгляды. "Я имел к моменту революции уже сложившиеся убеждения... Я решил обнародовать свои идеи в печати и основал "Друга народа",— так формулировал он сам в статье от 2 марта 1793 г. смысл своей литературной деятельности. Он не был фельетонистом, который дает обзоры событий, анализ жизненных явлений, правда, освещая их с определенной точки зрения, но вместе с тем руководясь в своей тематике именно этой быстротекущей "рекой жизни" и останавливаясь в выборе своих сюжетов на том, что в данный момент больше всего интересует его читателей. Напротив: очень недоверчивый, Марат склонен был видеть иной раз в слишком повышенном общественном (< стр.268) интересе к данному лицу или событию следы чьих-то усилий, чьей-то сознательной мысли, направленной к тому, чтобы отвлечь внимание народа от затеваемых контрреволюционных козней.

Он не сообщал, а учил, он не руководился и не увлекался потоком, а хотел направить его по определенному руслу, в одном месте ставил заграждения и плотины, в другом наскоро рыл новый канал. Он не разрабатывал вопросов, занимавших общество, а часто требовал, чтобы оно бросило одни темы и обратилось к совсем другим.

Таков предмет публицистических выступлений Марата. Этот предмет всегда в основном один: народ окружен врагами, его почти все обманывают, революцию зарежут ее враги, если она ,не зарежет своих врагов, поэтому, если, например, кто-то устраивает пышные церемонии вроде праздника федерации и т. п., о чем кричат все газеты,— это нужно осветить именно как протеки тарного врага, усыпляющего бдительность народа болтовней о мнимом братстве. Итак, тему искать нечего: она ясна и она всегда одна и та же. Теперь другой вопрос: как разрабатывать эту единую тему? Ответ: всегда отталкиваясь от действий врагов или от разоблачения тайных происков. "Все мое время было поглощено политикой, защитой угнетенных, разоблачением заговоров против отечества, борьбой против затевающих интриги и происки",— писал Марат за четыре о половиной месяца до смерти.

Если проанализировать все журналистское наследие Марата,. то можно без труда выявить основную схему, типичную для его статей.

Очередное разоблачение, очередное предостережение народу должны быть стержнем для каждой данной статьи: ни в каком случае Марат не хочет раздроблять внимание и чувство читателя. Верный инстинкт говорил ему, что эмоциональное действие газетной статьи быстро и непоправимо слабеет, если автор переводит свой указующий перст с одного предмета на другой, как бы ни были важны по существу и патетичны по манере эти указания. Пиши десять статей в одном номере галеты, но каждая статья должна представлять собой законченное целое и трактовать только об одном лице или событии или если о нескольких лицах, то непременно связанных с одним событием или явлением.

Далее. Статья должна быть ясна всякому, кто понимает по-французски, без различия, образован ли он или не образован. Если для этого нужны повторения, Марат нисколько не стесняется повторить основную мысль статьи два и три раза. Но делает он это очень талантливо, варьируя всякий раз аргументацию и конкретные детали, никогда поэтому не становясь скучным. (< стр.269)

Слог Марата в одно и то же время и прост и разнообразен. Прост потому, что без простоты нет ясности. "Вы хотите сказать: "Идет дождь?" Скажите: "Идет дождь"". Это классическое правило, преподанное и завещанное всем писателям всего мира знаменитым французским мыслителем XVII столетия Лабрюйером, исполняется Маратом-журналистом в самой строгой точности. Никакого кривляния, никакого самолюбования, жеманства, затаенного желания поразить своим умом, блеснуть. познаниями — ничего этого нет в нем и в помине. У него очень. прерывистая речь, взволнованная дикция, если можно так выразиться по поводу не устной, а печатной речи; он всегда, с первых же строк, торопится поскорее сказать главное, и сказать. как можно проще и удобопонятнее.

И вместе с тем слог Марата вовсе не однообразен, напротив, его словарь очень богат, и построение фраз никогда не шаблонно. Он дает при этом иногда яркие наброски чрезвычайной изобразительной силы. Ему нужно напомнить (в октябре. 1791 г.), как имущие классы постарались после взятия Бастилии в 1789 г. поскорее прибрать к рукам национальную гвардию и полицейскую власть в столице. И вот он рисует иронически картину "почтенных судей, с большими париками, во главе батальонов; государственных советников, скромно наклонившихся над столами в окружных комитетах рядом с их портными"; священников, раздающих оружие солдатам. Или он хочет в нескольких строках обличить и вредную рутину Академии, а непозволительное обращение с казенными суммами господ академиков, и ненавистный ему сибаритизм буржуазии в годы народной нужды,— он пишет обо всем этом в немногих строках: "Вы помните, какой энтузиазм вызвал полет воздушного шара... вы помните тщетные и многочисленные попытки найти способ управления шарами. Так вот, дураки, полагающие, что гений нашел приют в лице Академии, дали ей двенадцать тысяч ливров, чтобы она работала над способами управления воздушным шаром. Что сталось с этими деньгами? Вы, может быть, думаете, что они пошли на это дело? Так знайте, что наши ученые поделили эти деньги между собой и прокутили их в ресторанах Рапе и Оперы с публичными женщинами". Он всегда. конкретизирует до мелких подробностей свои обвинения, и первая его забота при этом всегда заключалась в том, чтобы читатель ясно понял мотивацию разоблачаемых Маратом козней и. контрреволюционных происков.

Выше уже сказано, что Марат очень охотно брался за открытие и всестороннее освещение компрометирующих его политического противника фактов и посвящал этому иногда даже две статьи и больше. Он умел начинать и ставить эти отдельные кампании необыкновенно кстати и с большим искусством. При этом (< стр.270) он всегда соблюдал два правила: во-первых, каждая такая кампания, каждое разоблачение должны быть не только уничтожающими для данного лица, но и должны быть непременно поставлены в связь с теми или иными общими недостатками политической машины или существующих законов, или проводящейся в данный момент политической линии; во-вторых, статья должна кончаться определенным указанием на необходимые "санкции", т. е. на то, что должны делать в данном случае читатели. Народ должен завтра же всей массой двинуться к зданию суда и войти в зал. Народ должен схватить негодяя Эстьена. Народ должен снести голову Лафайету. Народ должен подойти к Конвенту и потребовать ареста жирондистских изменников. И он умел так мотивировать и формулировать эти призывы, что плебейская масса в самом деле шла туда, куда он ее звал, и делала то, что он рекомендовал, если к тому была хоть. какая-нибудь возможность. Одним из недостатков публицистической манеры Марата были длинноты и, иногда, слишком обильные повторения. Но и это ему прощали те читатели, которым не так легко было сразу взять в толк указываемую постоянно Маратом связь отдельных конкретных фактов с общими контурами политики, проводимой скрытыми врагами народа.

Еще одну черту нужно в нем отметить: никогда он не допускал той ошибки, которая так характерна для многих пытавшихся непосредственно влиять на "простой" парод своими писаниями, никогда он не впадал в такую, почти непрерывную,. грубейшую, площадную ругань, как знаменитый в ту пору "Отец Дюшен" (т. е. Эбер). Эберу казалось, что, чем больше ругательных слов он наговорит и чем более развязный стиль пустит в ход, с залихватскими прибауточками и жаргонными выражениями, тем скорее он подействует на народные массы.

Колоссальный успех газеты Марата основывался, между прочим, и на том, что он об этом успехе не старался, никогда ни подо что не подделывался и не кривлялся. Искренность его писательской манеры непосредственно и могущественно действовала на его читателей. Он не прикидывался ни рассердившимся грузчиком, ни ругающимся носильщиком. Нет, он был доктор Марат, который смотрит глубже и видит дальше неграмотных грузчиков и носильщиков и который именно поэтому требует, чтобы они ему верили, когда он им указывает па их скрытых и коварных врагов. Он к народной массе обращался сплошь и рядом повелительно и нетерпеливо, часто негодуя па ее слепоту или на ее легковерие и простодушие, па ее способность увлекаться хорошими словами и на ее неуменье смотреть в глубь вещей. И по содержанию, и по форме его статьи вовсе не стремились подделываться под житейскую обыденщину, а напротив: всякий раз читатель Марата должен был чувствовать, (< стр.271) что публицист призывает его внимание к чему-то чрезвычайному, что эта статья — набатный колокол, предупреждающий о страшных опасностях.

Еще несколько слов о публицистическом языке Марата. Знаменитый автор многотомной "Истории французского языка" .профессор Брюно давно уже отметил те видоизменения, которые внесла буржуазная Французская революция в язык второй половины XVIII столетия. Дело было не только в хлынувших потоком новых понятиях, новом словообразовании и расширении словесного материала: изменился тембр публицистического голоса, самый тон устной 'и печатной речи. И Марат явился .одним из первых (и едва ли не наиболее ярким) политических писателей Французской (революции, которые активно участвовали в создании этого нового языка революционной эпохи. Вме-сте с тем Марат, человек, проживший из пятидесяти лет своей жизни сорок шесть лет при старом режиме, сохранил многое из старой словесной элегантности вольтеровской традиции. Рядом с самыми страшными, прямыми угрозами — вдруг саркастический оборот, типичный для старой литературной полемики просветительной эпохи,— и все это в какой-то неразрывной связи. "Я советую вам замолчать и спрятаться от стыда, если только вы еще его знаете. Я вам обещаю, что я заставлю повесить вас, если смогу это сделать; не считайте себя в .безопасности среди аристократов Сен-Жерменского предместья",— так нападал он на одного из своих противников (Эстьена). "Гражданские чувства этих трусливых эгоистов гаснут, если они не получают пищи, от тщеславия и от желания обратить на себя внимание",— эту фразу, которая кажется прямо выхваченной из афоризма знаменитого светского философа XVII в. Ларошфуко, мы встречаем у Марата,, когда он громит (летом 1792 г.) якобинцев за их недостаточное внимание к марсельским волонтерам, идущим сражаться против интервентов. Это уменье соединять старую языковую культуру с революционными, пламенными, клеймящими и грозящими оборотами речи и придавало слогу Марата большую силу, образность и обеспечивало могучее воздействие на умы читателей. Парижская масса, для которой писал Марат, гораздо уважительнее относилась к статьям Марата, чем к подделывающимся под народный стиль неряшливым писаниям многих тогдашних листков.

***

12 сентября 1789 г. Марату удалось наконец выпустить первый номер своей газеты "Друг народа".

И сразу же он открывает жестокую кампанию против Лафайета — начальника национальной гвардии, против Байи — (< стр.272) мэра г. Парижа, против Неккера — еще недавно любимца народа, отставка которого, как известно, и послужила сигналом к штурму Бастилии. Сразу же обнаруживается необыкновенная сила его писательской манеры: простота, ясность, страстность, блестящие и в то же время естественные, нисколько не надуманные обороты речи — все это делает Марата исключительным стилистом газетной политической прозы. Он никогда не надоедает читателю политическими отвлеченностями, голыми схемами, сухим изложением принципов. Он и о принципах революции говорит, но здесь он гораздо скупее на слова. Его революционная страстность ищет врагов именно между теми, кто идет по линии наименьшего сопротивления и прячется за схемами и декларациями, а вместе с тем в душе уже 'не хочет продолжения революции, потому что получил от нее все, что ему было нужно.

К таким Марат был беспощаден. Он громил Байи, громил и обличал Неккера неустанно. Неккера он ненавидел, в частности за позицию, враждебную народному движению 5 и 6 октября 1789 г., когда голодающие женщины, а за ними революционная парижская масса пошли на Версаль, разъяренные слухами о готовящемся контрреволюционном выступлении двора. Ярая кампания против Неккера, которого Марат не переставал укорять в измене народу и в покровительстве плутам, спекулянтам и казнокрадам, привела к тому, что смелый публицист был привлечен к ответственности, и 22 января 1790 г. судебные власти сделали попытку арестовать его. Но это оказалось не так легко: население округа, где жил Марат, встало на его защиту, даже женщины пришли толпой к помещению редакции "Друга народа".

Он принужден был несколько месяцев прятаться у друзей. Но газета его продолжала выходить, и предостерегающие крики неслись с этих серых листков и доходили до сердца народной массы.

***

Марат видит гибель революции именно в том, чем так восхищались в это время мэр г. Парижа Байи и вся крупная и средняя буржуазия столицы и провинции: революционный 1789 год начинает забываться. "Пусть народ возобновляет кровавые сцены 14 июля и 6 октября, до тех пор пока не останется в живых ни одного врага революции!" — восклицает он в конце января 1791 г.

Марат, один из очень немногих революционеров, обнаруживал тревогу и категорически выражал уверенность в близком предательском выступлении короля против только что освободившегося народа, и он делал это не весной 1791 г., когда уже стали прозревать и другие, но в течение зимы 1790/91 г., когда (< стр.273) он был одинок и казался каким-то маньяком, помешавшимся на подозрениях.

В 1790 г., как раз тогда, когда девять десятых членов Национального учредительного собрания и парижского муниципалитета успокоились на том, что сопротивление двора сломлено раз навсегда и что перед Францией лежит обширное поле безмятежных законодательных трудов, как раз тогда, когда даже Робеспьер склонен был признать, что революция кончена, — Марат бил неустанно тревогу и гневался на сентиментальное прекраснодушие своих современников. "Верх безумия думать, будто люди, которые в продолжение десяти веков нами помыкали, нас грабили и угнетали безнаказанно, добровольно согласятся быть равными нам людьми", — писал он 30 июля 1790 г, "Вспомните мое предсказание: или нация готова к тому, чтобы снова быть приведенной к рабству, или еще потоки крови прольются, чтобы обеспечить свободу",— прибавлял он спустя некоторое время , 17 сентября того же 1790 г. "Перестаньте же терять время и выдумывать средства защиты: у вас остается только одно. Это то самое, которое я вам рекомендовал столько раз: общее восстание и казни руками народа (des executions populaires)", — читаем мы в его газете от 19 декабря 1790 г.

Еще будучи фактически почти лишен своей собственной, постоянной трибуны, только что появившись снова в Париже после того, как долго скрывался от ареста, летом 1790 г. он написал и послал для напечатания Камиллу Демулену любопытнейшее открытое письмо, или, как он язвительно назвал, "Прошение" на имя Учредительного собрания. Помечена эта статья 24 июня 1790 г. Конечно, Камилл Демулен ее не напечатал в своей ходкой газете "Революция Франции и Брабанта". И ничто не может дать нам более ясного и четкого представления о глубине пропасти, отделявшей революционера до мозга костей — Марата от бойкого журналиста победившей буржуазии — Демулена, как именно этот факт: Марат неминуемо должен был написать на данном этапе подобную статью, а Камилл Демулен столь же неминуемо должен был ее не напечатать в своей газете. Что такое статья Марата: "Прошение сенаторам, или очень серьезные требования тех, которые ничего не имеют, к тем, которые имеют все"? Это негодующий крик защитника голодных и полуголодных людей, которые проливали свою кровь за революцию и у которых украли их революцию, хотят ее придушить и хвалятся тем, что она будто бы уже кончена. Марат выступает тут как глашатай плебейской массы, которая своей кровью все дала состоятельной буржуазии, но пока еще очень мало получила сама. Именно, основываясь на таких высказываниях Марата, Энгельс и мог открыть самую характерную черту французского революционного публициста: (< стр.274) Марат не желал считать революцию законченной, пока не удовлетворены все "трудящиеся и обремененные"; Марат настаивал на необходимости и неизбежности ее развития, продолжения и углубления. Плуты, воры, интриганы, приобретатели, деспоты только переменили свои названия, рядятся в новое обличье, но народу от этого живется пока не лучше, "а может быть, хуже", чем при старом режиме. Кто сделал революцию? "Революцией мы обязаны восстанию маленьких людей, и не менее верно, что взятием Бастилии мы обязаны главным образом десяти тысячам бедных рабочих Сент-Антуанского предместья", — и Марат с гневом прибавляет, что богачи, "спрятавшиеся в подполье, вышли оттуда лишь по миновании кризиса и вышли затем, чтобы завладеть командными постами и почетными местами". Марат с ударением говорит о возможности социальной революции, если имущий класс, если богатая буржуазия по-прежнему ничего не будут делать для народной массы:

"Отцы отечества! Мы не требуем у вас сейчас раздела вашего имущества, этих благ, которые небо дало в общую собственность людям (ces biens que le ciel a donne en commun aux hommes). Знайте всю нашу умеренность... Трепещите, как бы мы не были доведены до отчаяния, как бы у нас не осталось в качестве единственного выхода — отомстить вам, предаваясь всякого рода эксцессам!"

Мог ли Камилл Демулен, зная себя и своих читателей, напечатать подобную статью? Камилл Демулен мог вскочить в июле 1789 г. на стул в Пале-Рояле и бросить клич: "К оружию!", он мог юмористически описывать, как пуассардки (рыбные торговки) "искореняют фанатизм", колотя монахинь и монахов, он мог красноречиво восторгаться "Декларацией прав", умиляться пред праздником братства, "праздником федерации", который долженствовал в первую годовщину взятия Бастилии, т. е. 14 июля 1790 г., заключить собой эру борьбы и открыть идиллию мира и общего успокоения, но сочувствовать Марату в его пламенных призывах, в его гневной защите всех обделенных и обманутых, Демулен никак не мог. Революция не только дала ему лично все: популярное имя, процветающую газету, благосостояние,— но и все решительно подарила тому классу, от которого выступал и для которого писал Демулен. Пора, следовательно, революции окончиться.

А для Марата — пора было революции поднять голову, вынуть снова из ножен свой меч, не сверкавший над головами врагов народа с самого 1789 г. Не по пути было обоим этим людям, и не случайно, а вполне логически, такой неодинаковой была их гибель: Марата — от кинжала женщины, пожелавшей остановить революцию, и Камилла Демулена — на гильотине, предназначенной спасать революцию. (< стр.275)

В ряде памфлетов, листовок, статей газеты "Друг народа", снова начавшей выходить (хотя и очень нерегулярно), Марат не переставал в течение всей второй половины 1790 и начала 1791 г, направлять внимание народа на тайных и явных врагов революции. "Отрубите пятьсот или шестьсот голов — и вы обеспечите себе спокойствие, свободу, счастье!" — восклицал он и пророчески прибавлял, что фальшивая гуманность к нескольким преступникам дорого потом обойдется: она отзовется огромными несчастьями и бесконечным кровопролитием. "Если бы я был народным трибуном, поддерживаемым несколькими тысячами решительных людей, то я отвечаю, что в шесть недель конституция была бы готова, что политическая машина, хорошо организованная, действовала бы наилучшим образом, что ни один мошенник не осмелился бы пытаться ее испортить, что нация была бы свободна и счастлива, что меньше чем через год она была бы процветающей и грозной и что она была бы таковой, пока я жив",— так кончается одна из его статей. Он называл по имени людей, которых подозревал в измене, в тайных сношениях с иностранцами, в получении денег от королевского двора. Время от времени против него возбуждались судебно-полицейские преследования, он покидал свое жилище, скрывался у друзей, газета временно переставала выходить. Но популярность его в массах так быстро росла, что преследовать его становилось все затруднительнее, и когда полиция, придя его арестовать, наталкивалась на угрожающую толпу пролетарского и полупролетарского люда, явившегося защищать своего любимца, то полицейский офицер с большим удовольствием узнавал, что Марат скрылся и что можно с миром возвращаться из опасного места в свой полицейский участок.

***

Публицистическая сила Марата заключалась в глубочайшей его убежденности в том, что он открыл секрет спасения революции: ему в самом деле казалось, что реакция вовсе не располагает какими бы то ни было силами в населении, что главное несчастье — не в силе контрреволюционного напора, но в преступной .слабости обороны, революции. И не в том дело, что мэр Байи или начальник национальной гвардии Лафайет, или, впоследствии, жирондистские министры по неумелости или по трусости, или по вялости темперамента не наносят врагам революции достаточно сильных ударов, а в том, что они сами — враги революции, и притом более страшные, чем королева Мария-Антуанетта или граф Артуа, так как их принимают за защитников революционного народа. Революция несокрушима для внешних ударов, но она должна беспощадно, огнем и мечом, покончить с внутренней язвой, истребить контрреволюционеров, какими бы кличками они ни прикрывались, (< стр.276) казнить изменников, в каком бы наряде они ни появлялись. Страстная убедительность статей и памфлетов Марата происходила еще и от того непогрешимого чувства реальности, которое их пронизывало. Когда Марат говорил, что не только какой-нибудь отдельный человек — Неккер или Мирабо, или Клермон-Тоннер, или Малуэ, или Ларошфуко — изменник, но что весь класс, к которому они принадлежат или интересы которого они защищают, уже изменил революции или готов ее предать,— ему слепо и безусловно верили, потому что его аргументация основывалась на осязаемых и неопровержимых фактах. Люди, уже получившие от революции все то, что они хотели от нее получить,—все эти буржуазные красноречивые ораторы 1789 г. и представляемые ими слои населения, не могут не желать, чтобы революция прекратилась. А следовательно, что бы они ни говорили, как бы ни распинались за свободу, они непременно, рано или поздно, должны будут соединиться с теми, кто с самого начала ненавидел революцию и желал ее гибели. И народ предместий верил Марату в самом деле как своему другу, которого ничем не купишь и никак не обманешь.

Несколько раз Марат настойчиво предупреждал парижский народ о подготовляемом бегстве короля. Тут, как и в других случаях, революционный инстинкт подсказал ему то, чего он не мог бы еще пока обосновать фактами. Не могут Людовик и "австриячка" в самом деле примириться с завоеваниями революции, не могут они не попытаться бежать и стать во главе эмигрантов и интервентов!

И вот — свершилось: королевская семья бежала 20 июня 1791 г., поймана в Варенне, привезена в Париж.

Марат с яростью набрасывается на Байи, на Лафайета, на всех, кто тайным или явным попустительством помог королевскому бегству. Марат говорит, что теперь для спасения революции нужно срубить уже не пятьсот голов, как это было бы достаточно в 1790 г., а сто тысяч голов. Измена кругом, и ничего нельзя сделать другого, как физически уничтожить, растоптать контрреволюцию. Но победившая и правившая буржуазия оказала сопротивление. Выступление народных масс Парижа 17 июля 1791 г., направленное против короля и отчасти против Национального собрания, оставившего короля на престоле, окончилось расстрелом манифестантов.

Так как Марат усиленно призывал в своей газете к этой манифестации, то ему пришлось после бойни, учиненной 17 июля Лафайетом, перейти на нелегальное положение, а спустя некоторое время покинуть Францию и удалиться в Англию.

Только весной 1792 г. появился он снова в Париже. Нужно сказать, что расстрел манифестации 17 июля 1791 г., преобладание (< стр.277) жирондистов в новом Законодательном собрании, избранном осенью 1791 г., замедлившийся темп революции — все это сильно удручало и обескураживало Марата. У него в ату осень и зиму с 1791 на 1792 г. прорываются иногда признания и высказывания, обнаруживающие как будто, что он изверился в энергии и свободолюбии французского народа. Но по-прежнему он оставался глубоко убежден, что враги революции сами поставят пред большинством народа ребром вопрос: согласны ли французы вернуться к старому режиму или желают идти дальше по пути освобождения от всякой тирании? И он предчувствовал, что именно эта поспешность действий и неутолимая злоба контрреволюционеров и пробудят наконец как бы засыпающую энергию народной массы и спасут революцию.

В апреле 1792 г. началась наконец долго подготовляемая абсолютистско-феодальной Европой и французской эмиграцией война против революционной Франции. Одновременно контрреволюция подняла голову и громко заговорила в Вандее, в Лионе, на юге, на северо-востоке Франции. Марат увидел, что его час пришел. Пред подавляющим большинством народа, пред всей буржуазией на этот раз, пред крестьянством, пред пролетариатом городов сразу стал грозный призрак полного возвращения только что рухнувшего старого, феодального режима. Интервенты наперед говорили, что они на меньшем не успокоятся; эмигранты обещали повесить на одном суку и Марата, и мэра Байи, на которого Марат так яростно нападал, и Робеспьера, и генерала Лафайета,— словам, без разбора всех, кто с весны 1789 г. так или иначе провинился против христианнейшего короля Франции и Наварры, его величества Людовика XVI и его супруги Марии-Антуанетты. Революция должна перерезать своих внутренних врагов, пока они ее не зарезали. Солдаты, которых мы отправляем на фронт сражаться против пруссаков и австрийцев, идущих уничтожать нашу свободу, должны быть уверены, что они не получат ниоткуда удара в спину! Таков был лозунг и клич Марата. Он с восторгом следил за начавшимися бурными проявлениями революционного гнева в южных департаментах, он приветствовал, как спасителей, отряды революционных добровольцев, пошедших войной на реакционный муниципалитет г. Арля и штурмовавших поместья аристократов. "Пусть они поскорее появятся в наших стенах и очистят наконец клоаку двора, сената (Законодательного собрания — Е. Т.), клуба фельянов, главного штаба спекулянтов, людей производящих нищету и голод, уже охваченных ужасом, уже дрожащих от ярости!" — писал Марат.

Внутренних врагов он считал в этот момент более опасными, чем врагов внешних, а к внутренним врагам он склонен был уже с давних пор причислять всех богатых людей, которые(< стр.278) полагают, что пора придушить революцию: будь эти богатые люди из дворянства или из буржуазии — все равно. Когда в Париже в июне 1792 г. появились батальоны ополчения с юга, идущие к границе, Марат обратился к ним с "Призывом" ("Appel aux fédérés", 25 июня 1792 г.), в котором говорит:

"Вам ли, неимущим гражданам, вам ли одним нести на себе тяжесть всех общественных повинностей и проливать свою кровь для защиты собственности ваших притеснителей и для сохранения привилегий ваших тиранов?" — Марат горячо агитирует, чтобы на фронт посланы были также батальоны национальной гвардии богатых кварталов столицы и все без исключения регулярные войска, а чтобы в столице остались именно эти революционные энтузиасты-добровольцы, на которых можно было бы уже вполне положиться в случае каких-либо контрреволюционных вспышек в городе или внутри страны.

Но вот становится известным знаменитый манифест герцога Брауншвейгского, главнокомандующего интервентов. Герцог грозит Парижу разрушением, революционерам — смертной казнью, если они посмеют тронуть короля или королевскую семью. Марат удваивает энергию своих призывов — покончить с изменниками, сидящими в королевском дворце и тайно радующимися приближению неприятеля! Бурная агитация Дантона в эти решающие дни была поддержана пламенными статьями Марата. Сбывалось на глазах у всех все то, что он пророчил еще в 1790 г., о чем не переставал писать в 1791 г.

9 августа вечером вспыхнуло в Париже восстание, прямо направленное к низвержению монархии, и на другой день, 10 августа 1792 г., дворец взят, швейцарские телохранители перебиты народом, король и его семья взяты под стражу, полуторатысячелетняя монархия перестала существовать.

Революционный Париж упивался победой, а Марат ровно через три дня после низвержения монархии писал о том, что новорожденная республика окружена тайными врагами и скоро погибнет от их ненависти, если не поспешит развить самые отчаянные усилия для самозащиты. Он возмущен, что народ не видит, как вчерашние тайные и явные защитники трона только маскируются теперь внезапными республиканцами. "И вы восторгаетесь этой чудесной переменой! И вы рукоплещете этому благородному их усердию! И вы благословляете нежные заботы их отеческого внимания! И вы воспеваете победу! О французы! Неужели вы навсегда останетесь взрослыми детьми?" Он требует раздачи народу оружия, ассигнования половины суммы, вырученной от продажи конфискованных эмигрантских имений, неимущим гражданам столицы, принимавшим участие в штурме и взятии Тюильри 10 августа, (< стр.279) введения во всей французской армии выборов офицеров самими солдатами, зоркого наблюдения за арестованной королевской семьей и прекращения ее сношений с внешним миром. Наконец, в ряде статей он настойчиво требует немедленного предания суду всех "изменников и заговорщиков", арестованных и до и особенно после 10 августа. Он не удовлетворился, когда (17 августа) был создан революционный трибунал. Его доводила до ярости мысль, что швейцарские наемники, убивавшие народ 10 августа и захваченные в плен, могут уйти от возмездия-

Начались выборы в Конвент, который должен был собраться 20 сентября 1792 г. и окончательно провозгласить Французскую республику. Марат выставил свою кандидатуру. Странные, оказавшиеся пророческими, слова читаем мы в самом конце его воззвания к избирателям, в котором он горячо рекомендует им Робеспьера, Дантона, Бийо-Варенна и других. В постскриптуме он выставляет и свою кандидатуру, "кандидатуру друга народа"; "...славы быть первым мучеником свободы мне достаточно...", — пишет человек, которому осталось еще жить. всего несколько месяцев...

9 сентября 1792 г. Марат был избран от г. Парижа 420 голосами из вотировавших в этот день 758 человек.

***

Марат не верил конвентскому большинству: ни жирондистам, ни тем группировкам, которые были правее жирондистов,. ни даже части монтаньяров. Он верил только народной массе. Правда, он и в ней иногда отчаивался, возмущался ее инертностью, вялостью, быстро наступающим упадком революционного чувства, но он по крайней мере считал, что по сути дела, по логике вещей, по здравому смыслу, "народ", "неимущие" (les petits gens), "маленькие люди", — другими словами, те, кого мы называем плебейской массой столицы и провинции, органически не могут быть врагами революции, не могут сознательно ей в чем-нибудь повредить. А другие, имущие, богачи, аристократы, состоятельные буржуа, очень и очень могут оказаться контрреволюционерами и даже не могут не быть в большинстве случаев таковыми.

Весьма, с этой точки зрения, характерно его первое выступление в Конвенте. Вопрос шел о том, в каком именно зале будет заседать Конвент. В Тюильрийском дворце был удобный зал, где и решили разместиться. Но Марат возмутился тем, что трибуны для публики вмещают только триста человек. Этого мало. Нужно, чтобы на заседаниях Конвента публика могла присутствовать по крайней мере в количестве четырех тысяч.. Это всегдашняя мысль Марата: ведь он всегда и прежде говорил, что, например, суд над контрреволюционерами всегда должен (< стр.280) происходить в присутствии народа, чтобы судьи чувствовали, что бдительное око революции зорко следит за их действиями. И подавно здесь, в верховном законодательном учреждении, от которого отныне зависят судьбы французского народа, депутаты должны творить законы в присутствии революционной массы. Еле удалось его успокоить. Но враги Марата и не желали дожидаться нападений с его стороны: они напали первыми. Уже 25 сентября, на пятый день существования Конвента, партия жирондистов поставила вопрос о лишении Марата депутатских полномочий и вообще открыла кампанию против левых, точнее, против Марата, Дантона и Робеспьера, обвиняя их в призывах к мятежу и убийствам и в диктаторских поползновениях.

Дантон предал Марата в этот критический миг, он просил не смешивать его, Дантона, "с этим человеком", т. е. с Маратом. Он публично отрекся от Марата, заявил, что никогда не был его другом и что Марат — "существо вредное для общества". Робеспьер повел себя гораздо достойнее: он ограничился тем, что сухо и сдержанно отверг взводимое на него и его группу обвинение в стремлении к диктатуре. Затем вышел на трибуну Марат. Бешеные крики встретили его, ему угрожали кулаками, кричали: "На гильотину!", долго не давали ему говорить.

Марат спокойно стоял на трибуне, ожидая, когда его перестанут осыпать бранью и оглушать яростными воплями. Долго продолжалась эта сцена. Когда наконец Марат получил возможность говорить, он очень благородно заявил, что ни Робеспьер, ни Дантон не участвовали ни прямо, ни косвенно в составлении и распространении по городу листовок, в которых он, Марат, действительно указывал на необходимость "вложить .секиру возмездия" в руки революционного диктатора, чтобы он мог покарать изменников и врагов революции. В конце своей речи он выхватил пистолет и приставил ко лбу, заявляя, что без колебаний покончит с собой, если Конвент выдаст его преследователям. Это произвело впечатление. Жирондистам не удалось добиться в этот день изгнания Марата из Конвента.

В Конвенте Марат показал себя таким же неукротимым бойцом, как и в прессе.

В том поединке не на жизнь, а на смерть, который завязался с осени 1792 г. между Маратом и жирондистами, самым трудным для Марата периодом были конец 1792 г. и начало 1793 г. Жирондисты были в силе, и наступательные операции шли именно с их стороны — Марат оборонялся. Победившая крупная буржуазия в эти первые месяцы существования республики имела свое классовое представительство не только в партии жирондистов. Но только партия жирондистов, партия (< стр.281) буржуа-республиканцев, была достаточно сильна, чтобы главенствовать в Конвенте и в стране в первое время после низвержения монархии. Министерством руководил Ролан де ла Платьер, а Роланом руководила г-жа Ролан, его знаменитая жена. Супруги Ролан и бывший друг Марата в предреволюционные годы, Барбару, были главными вдохновителями поднявшейся против Марата травли. "Уничтожить поджигателя!" — так формулировался лозунг жирондистов. Но Марат имел за собой парижских санкюлотов, обездоленных пролетариев и полупролетариев столицы и провинции, и враги его признавали это со скрежетом зубовным. По своей натуре, по своей неукротимой революционной энергии, по своему инстинкту прирожденного блистательного журналиста Марат понял, что лучшая защита — нападение, а лучший способ нападения на врага — найти слабое место в его кирасе и бить в эту точку. Он и в Конвенте повел себя так, как он действовал все время в своем "Друге народа", открывая систематические кампании то против Лафайета, то против Байи, то против Дюмурье (еще тогда, когда никто, кроме Марата, не подозревал Дюмурье). Он начал встречную кампанию против главного, заклятого своего врага Ролана, не перестававшего палить по Марату из всех своих батарей. Батареи Марата оказались в конце концов сильнее. Но не сразу пришла победа, и первая кампания против Ролана лишь подготовила почву для этой, еще далекой окончательной победы.

Во время сентябрьских событий 1792 г. случайно ускользнул от смерти и был выпущен вторгшимся в тюрьму народом сидевший в Шатле арестант по имени Декомб. Сидел Деком6 не по политическому делу, а по чисто уголовному. Его обвиняли в выделке фальшивых банковых билетов. Он был настолько ловок, что, едва выйдя из тюрьмы, втерся в доверие к министру внутренних дел Ролану, и тот не нашел ничего лучшего, как поручить Декомбу расследование дел об обращении фальшивых ассигнаций. Узнав об этом, Марат сообщил обо всем полицейским властям, зависевшим от муниципалитета, и Декомб был арестован. Марат перенес дело в Конвент, собрав предварительно много улик, доказавших мошенническую натуру Декомба. Председательствовавший в заседании Конвента 27 октября 1792 г. жирондист Гаде пытался лишить его слова; жирондисты, как всегда, оглушительными криками не давали ему долго раскрыть рта. Это продолжалось три четверти часа. Марат переупрямил: он произнес речь против Ролана и передал собранные им материалы в бюро президиума. Марат требовал следствия над министром, который оказывает подозрительное доверие фальшивомонетчику Декомбу. Конвент неохотно решил все-таки запросить Ролана об этом деле. Правда, из этого запроса потом ровно ничего не вышло, но жирондисты с этого времени смотрели (< стр.283) именно на Марата как на человека, которого уничтожить необходимо как можно скорее и как можно полнее.

Марат долгими днями прятался и не выходил из дому. Он не мог появляться и в Конвенте. Только в декабре преследования против него несколько ослабели. Его публицистическая деятельность продолжалась, и он сосредоточил все свое внимание на двух задачах: во-первых, добиваться во что бы то ни стало казни свергнутого и сидевшего в заключении короля Людовика XVI и, во-вторых, уничтожить жирондистов, более опасных, по его мнению, изменников, даже чем свергнутый и поэтому уже отчасти обезвреженный король.

В своей речи, в которой он в январе 1793 г. требовал казни короля, Марат, между прочим, прямо обвинял Ролана в том, что жирондистский министр тайком похитил из потайного железного шкафа в Тюильри наиболее компрометирующие королевскую семью документы. Он страстно восставал против аргументации тех, кто хотел спасти Людовика. На аргумент, что европейские монархи будут озлоблены против Французской республики, если короля гильотинируют, Марат отвечает, что гораздо опаснее оставить Европу под впечатлением безнаказанности Людовика XVI, которую всюду объяснили бы трусостью Конвента перед иностранным вмешательством. На заговорщиков нужно навести ужас! Народную свободу нужно закрепить кровью деспота! Преступления Людовика Марат видит главным образом в нескольких избиениях народа, учиненных во имя отстаивания короля и королевской власти, и прежде всего в стрельбе по народу, произведенной швейцарцами, телохранителями Людовика, 10 августа 1792 г. Яростно обличал он Бриссо и других жирондистов, пытавшихся спасти короля. Он высказал горькое сожаление, что 10 августа народ, отделавшись от короля, не отделался тогда же одним ударом от всех тайных изменников, богачей, юристов-крючкотворов, спекулянтов и пр., которые теперь сидят в Конвенте и защищают предателя, призвавшего против революции иностранцев и их войска.

После казни короля, 21 января 1793 г., единственной, центральной задачей Марата, очередной и неотложной, стало уничтожение жирондистов. От этого главного, по его мнению, вопроса он не отвлекался ничем. Эти последние месяцы зимы 1793 г. были временем страшного обострения нужды в Париже и в городах провинции, и именно в это время развилась с особенной силой агитация Жака Ру и "бешеных".

Жак Ру 21 февраля 1793 г. опубликовал воззвание, в котором говорил, что раз скупщики и спекулянты морят народ голодом, а правительственные власти им мирволят, то народ может и должен сам расправиться с этими ворами и помочь себе. А 25 февраля выступил и Марат. Его статья, более яркая и (< стр.283) талантливая, чем воззвание Жака Ру, проводила также мысль о революционной самопомощи, на которую имеет полное право народ, раз власти не хотят защищать его от грабителей. "Когда трусливые народные уполномоченные поощряют к преступлению, избавляя преступников от наказания, то не следует находить странным, что народ, доведенный до отчаяния, сам производит суд". Это была все та же мысль о необходимости революционной активизации масс, которую Марат не переставал проповедовать с первых же дней революции. "О болтливый народ, если бы ты умел действовать!" — восклицал он еще в сентябре 1792 г. чуть ли не в сотый раз. Но теперь, 25 февраля 1793 г., этот призыв совпал, а может быть, и не только совпал,. с реальным выступлением голодающего народа в разных частях города. Эти выступления, кончившиеся разгромом нескольких складов, булочных и овощных лавок, произошли того же 25 февраля и были приписаны действию статьи Марата. Сам Марат протестовал против этого обвинения, когда на другой день, 26 февраля, жирондисты решили потребовать, чтобы его отдали-под суд за эту "зажигательную" (как они говорили) статью, вызвавшую волнения и беспорядки в столице.

Начались бурные дебаты о предании Марата суду. Но очень опасно было давать Марату решительный бой на этой почве: ведь Париж и после 25 февраля продолжал голодать и волноваться. Дебаты кончились ничем.

Во время всех этих бурных выступлений Марат был совсем одинок. Монтаньяры, наиболее близкие к нему по убеждениям люди, в сущности, если не считать единичных выступлений, выражали презрение и недоброжелательство по его адресу. Да и Марат относился весной 1793 г. к монтаньярам с некоторой настороженностью. Ему не нравились недостаточная их близость к плебейской массе, нежелание давать простор массовым революционным выступлениям, их подозрительное отношение к революционному сотрудничеству законодателей с "народом на улице". Он в .печати (и неоднократно) корил монтаньяров за то, что кое-кто из них поддерживает бытовую близость с жирондистами, с богатыми людьми, с генералами, обедает у них и т. д.

В течение всего марта, апреля и мая 1793 г. Марат часто появлялся в клубе якобинцев. Здесь его встречали всегда с полным сочувствием и часто с бурным восторгом, здесь — и только здесь — он не чувствовал себя одиноким, каким всегда чувствовал себя в Конвенте. "Марат, друг народа, мы тебе верим, спаси наших детей от голода!" —кричали женщины с трибуны клуба якобинцев, когда на возвышении для ораторов появлялась небольшая фигура с худым лицом, воспаленными, горящими глазами и повелительными жестами. Никого и уже никогда так (< стр.284)

не слушали в клубе якобинцев, как Марата. Даже Робеспьер никогда так непосредственно не действовал своими личными выступлениями на этот клуб — авангард тогдашнего революционного Парижа. Отточенные, логические фразы Робеспьера, его плавная аргументация, рассчитанно-последовательное предъявление доводов и иллюстраций развиваемой мысли — все это доходило до ума наиболее высокой по интеллектуальному уровню части аудитории, а страстные призывы Марата доходили до сердца всей собравшейся массы слушателей.

Содержание было одно. И в речах, и в статьях он бил в одну точку: народ окружен изменниками и обманщиками, ворами и спекулянтами, а те, которых народ считает своими друзьями,— лентяи и сибариты и боятся повести атаку в лоб против врагов революции, вовсе еще не истребленных, а благополучно прячущихся во всех углах и ожидающих благоприятного часа. Да и как было ему не верить, когда события постоянно оправдывали его предсказания; когда все, что казалось плодом его болезненной подозрительности, превращалось в действительность; когда этот исступленный "маньяк", с повязанной платком головой, которого жирондисты предлагали запереть в дом умалишенных, оказывался гораздо более проницательным сердцеведом и политиком, чем все осторожные, расчетливые, ловко интригующие парламентарии, так возмущавшиеся его выходками и так презрительно над ним смеявшиеся!

Как внезапно разорвавшейся среди города бомбой, был потрясен Париж в предпоследний мартовский день 1793 г. известием, что генерал Дюмурье, прославленный начальник первой (по времени создания) революционной армии, отразивший осенью 1792 г. интервенцию, изменил теперь республике, перешел на сторону роялистов, пытался вовлечь в измену всю армию, не успел осуществить этого намерения и бежал в австрийский лагерь. И это был тот самый Дюмурье, которого Марат стал подозревать, когда генерал еще находился на вершине своей популярности, когда Марата никто и слушать не хотел!

31 марта 1793 г. Марат на заседании клуба якобинцев бросил прямо в лицо Дантону обвинение в том, что своей недостаточной энергией в борьбе с изменой он, монтаньяр, министр юстиции, сам сделал возможной измену Дюмурье и привел Францию к краю гибели. Выхватив кинжал и потрясая им, Марат закричал: "Вот чем я буду истреблять изменников!". Раздались такие приветственные крики, такой гром долго не смолкавших аплодисментов, что Марат не мог продолжать своей речи. "Веди нас, Марат! Ты, ты, ты наш предводитель, ты наш начальник!" — кричали со всех сторон. Через пять дней после этой сцены Марат был демонстративно избран президентом клуба якобинцев. (< стр.285)

Революционно настроенные секции Парижа громко обвиняли жирондистов, главных до тех пор покровителей и защитников генерала Дюмурье, в тайной договоренности с изменником и в активном соучастии в его предательстве. Марат увидел, что час, которого он так долго ждал наконец пришел. Он потребовал голов изменников-жирондистов. Для него казалось ясно, что-они уже не довольствуются тем, что губят революцию и республику своими послаблениями по отношению к предателям и своим пренебрежением к интересам и нуждам бедняков и всего голодающего народа, но что они сами непосредственно и деятельно участвуют в обширном контрреволюционном заговоре,. готовом раздавить республику.

Агитация Марата против жирондистов приняла грандиозные размеры, и уже с 8 апреля в Конвент стали являться депутации от секций Сент-Антуанского предместья с петициями о предании суду жирондистских вождей: Верньо, Гаде, Барбару, Бриссо и других.

Жирондисты подняли брошенную перчатку и приняли вызов Марата.

12 апреля жирондисты решили дать генеральный бой Марату. "Мы очистим Конвент от чудовища!"—восклицали они. Решено было наконец сделать то, что уже столько раз собирались совершить, но все не удавалось,— отдать Марата под суд. Ему предъявлено было в заседании 12 апреля обвинение в том, что за его подписью, как председателя клуба якобинцев, было. выпущено воззвание с призывом к истреблению изменников,. под которым понимались жирондистские депутаты Конвента.. Сверх того, ему ставили в вину (о чем рассказано выше) возбуждение продовольственных волнений и, в-третьих, требование "двухсот тысяч голов" (цифра несколько варьировалась и в статьях самого Марата, и в устах его обвинителей).

На этот раз монтаньяры поддержали Марата: и Робеспьер,.. и Дантон выступили в его защиту, хотя Робеспьер ограничился. лишь коротеньким замечанием. Они хотели избавить его от предания суду. Но когда Марату дали слово, он заявил, что решительно ничего не имеет против суда над ним. Произошло голосование, и предложение жирондистов прошло: решено было отдать под суд и поэтому немедленно арестовать Марата. Тем не менее, когда Конвент разошелся после заседания, Марат, окруженный несколькими десятками монтаньяров и сотней, по крайней мере, человек из публики, арестован не был, потому что и полицейские очень неохотно взяли на себя эту попытку и не пробовали применить силу. Спасшись от ареста, Марат снова временно перешел на нелегальное положение и скрывался. Он немедленно обратился с письмом к Конвенту, в котором повторял все свои обвинения против жирондистов. В ночь с 13 на (< стр.286) 14 апреля большинством 220 голосов против 92 при 48 воздержавшихся был принят обвинительный акт против Марата. Не забудем, что 374 депутата были в это время в длительной отлучке: с поручениями от Конвента, в провинции,— и большей частью эти отсутствующие были монтаньяры. Гаде, супруги Ролан, Барбару, Жансонне и другие вожди Жиронды очень хорошо учли это выгодное для их целей обстоятельство и поспешили провести поскорее нужное голосование. Негодование, охватившее народную массу при известии о предании Марата суду, было так велико, что уже 15 апреля ряд секций подал Конвенту демонстративные петиции с требованием арестовать 22 жирондистских депутата. Революционный порыв охватил столицу, когда она узнала, что подозреваемые изменники, вчерашние друзья предателя Дюмурье, осмеливаются декретировать обвинение против друга народа, против разоблачителя всех контрреволюционных махинаций, против Марата.

22 апреля, узнав, что обвинительный акт уже передан в революционный трибунал, .Марат сам явился в полицию и был арестован. А 24 апреля начался суд.

Этот процесс с начала до конца был сплошным триумфом Марата. Революционный трибунал всецело ему сочувствовал, прокурор Фукье-Тенвиль с первых же слов заявил, что считает Марата лучшим другом народа. Сочувствие массы, собравшейся и в самом зале заседания и вокруг здания суда, было подчеркнуто бурными знаками одобрения, которыми встречалось каждое слово подсудимого. Он не защищался, а обвинял жирондистов и требовал их обезврежения и наказания всех изменников. Марат был, конечно, оправдан. Едва был произнесен вердикт, как раздались в зале, а через несколько секунд во всем здании и через две минуты на улице неистовые радостные вопли. Огромная толпа вынесла на руках Марата и с ликованием понесла его по улице прямо в Конвент. Толпа по пути увеличивалась, новые и новые группы примыкали к шествию. Марата внесли на руках в зал Конвента, а