Великая французская революция » Чудинов А.В. Эдмунд Берк - критик Французской революции. ч.II

Чудинов А.В. Эдмунд Берк - критик Французской революции. ч.II

А.В.Чудинов
Эдмунд Берк - критик Французской революции

Главы из книги
"Размышления англичан о Французской революции:
Э.Берк, Дж.Макинтош, У.Годвин"
Москва
1996

Часть II.
Споры о революции:
Берк и его оппоненты


Первые отклики англичан на Французскую революцию были восторженными и на редкость единодушными(1). Представители практически всех политических партий и течений приветствовали, хотя и по разным причинам, поражение абсолютной монархии в соседней стране. Находившиеся у власти тори надеялись, что революция положит конец завоевательным устремлениям Бурбонов, избавив тем самым Британию от необходимости постоянного политического и военного противоборства с опасным соперником. Вигская оппозиция и еще более левые радикальные круги видели во французских событиях результат влияния принципов английской Славной революции 1688 г. и доказывали, что пример французов в свою очередь обязывает их "учителей", британцев, к новым демократическим преобразованиям.

4 ноября 1789 г. на праздновании годовщины Славной революции известный деятель радикального движения, диссентерский проповедник Р. Прайс так выразил общее настроение английских сторонников реформ: "Сколь насыщено событиями наше время ! Я благодарен, что мне довелось пожить в нем; и я уже почти мог бы сказать: "Господи, позволь теперь рабу твоему уйти с миром, ибо очи мои узрели свидетельство твоего спасения". Я жил, видя, как распространяются знания, подрывающие суеверие и заблуждение. Я жил, видя, что права человека теперь осознаются лучше, чем когда-либо, и что свободы теперь жаждут нации, казалось бы, утратившие о ней всякое представление. Я жил, видя, как ТРИДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ человек, возмущенные и преисполненные решимости, отвергают рабство и требуют свободы голосом, которому невозможно противиться; - как они ведут своего короля в триумфальной процессии и как самовластный монарх уступает подданным. Изведав благ одной Революции, я дожил до того, чтобы стать свидетелем еще двух (Американской и Французской - А. Ч.), каждая из которых славная"(2).

В конце 1789 г., когда поток событий во Франции замедлил движение и как будто начал входить в спокойное русло, среди английских публицистов, историков, политиков (часто это были одни и те же лица) довольно широко распространилось мнение, что революция заканчивается и пора подводить ее итоги, к чему некоторые авторы и приступили. Известно, например, что Т. Пейн уже в январе 1790 г. работал над книгой о Французской революции(3).

Резким диссонансом оптимистическому отношению английской публики к происходившему во Франции прозвучало 9 февраля 1790 г. выступление Э. Берка в парламенте, несколько дней спустя вышедшее отдельным изданием(4) Идеолог вигов подверг критике распространенное тогда в Англии мнение о благотворном влиянии революционных потрясений на французское общество и предсказал, что дальнейшие их последствия, в т.ч. для других народов, будут более чем пагубными. Подобная трактовка французских событий встретила крайне негативную реакцию вигов и радикалов. Уже в ходе парламентских дебатов несогласие с Берком высказали другие лидеры вигов - Ч. Дж. Фокс и Р. Б. Шеридан, а в конце февраля 1790 г. открытое письмо к нему опубликовал граф Ч. Стэнхоуп(5).

Выход из печати 1 ноября того же года "Размышлений о революции во Франции", сначала задуманных Берком как публицистический ответ на упомянутую выше проповедь Прайса, а затем по ходу работы превратившихся в объемистое историко-философское сочинение, еще больше подлил масла в огонь дискуссии. Уже меньше чем через месяц М. Уолстонкрафт ответила памфлетом "Защита прав человека"(6); затем увидели свет "Замечания о "Размышлениях" Берка", написанные К. Маколей(7). В начале 1791 г. были изданы "Письма достопочтенному Эдмунду Берку" Дж. Пристли(8), первая часть "Прав человека" Т. Пейна(9), "Иск галлов" Дж. Макинтоша, а за ними последовали и десятки других работ. Получившие наибольший резонанс сочинения английских авторов были переведены на международный язык XVIII в. - французский(10), став достоянием всей просвещенной Европы и оказав влияние на восприятие французских событий в других странах(11).

Одним из центральных вопросов дискуссии был вопрос о необходимости революции и ее причинах. Многочисленные оппоненты Берка, доказывая, что революция стала закономерным результатом развития французского общества, искали ее истоки прежде всего в сфере идеологии и политики. Подходя к оценке социальной действительности с рационалистическими критериями, они признавали государственные институты Франции нежизнеспособными, поскольку те стихийно сложились еще в средние века - эпоху господства предрассудков и суеверий. Так, по словам М. Уолстонкрафт, политические учреждения европейских стран весьма несовершенны потому, что порождены стечением обстоятельств, а не усилиями разума(12). Пейн обращал внимание на то, что при "деспотическом" правлении повсюду, "по милости духовенства и чиновничества", царило суеверие(13). Пристли также связывал состояние "унизительного рабства", существовавшее до революции, с тьмой и суеверием, из-за которых "человечество на многие века было погружено в рабство, худшее, чем египетское - в рабство духа"(14). Незнание гражданами своих прав обеспечивало пассивное повиновение народа правителям, попиравшим его свободу, утверждала Маколей(15).

Рационалистическая критика средневековья или, как его еще называли, "века рыцарства" присутствовала в той или иной степени едва ли не во всех выступлениях противников Берка. Однако в оценке исторической роли "духа рыцарства", под которым тогда понимали совокупность политических, юридических и моральных ценностей господствовавшего в средние века социального слоя, а в конечном счете и в оценке феодального строя в целом, эти авторы не проявляли такого же единодушия. Радикальные публицисты, следуя преобладавшему в век Просвещения стереотипу, рисовали средние века исключительно черными красками. Пейн называл их "донкихотской эпохой рыцарских бредней"(16). Согласно Пристли, "дух рыцарства" был присущ эпохе крайнего варварства(17); от его угасания, полагала Уолстонкрафт, разум только выигрывает(18). А вот взгляд на данную проблему либерального историка К. Маколей не столь однолинеен. Она считала, что в свое время "дух рыцарства" играл полезную для общества роль, но по мере исторического развития превратился в никчемный анахронизм(19).

Впрочем, даже расходясь в оценках средневековья, оппоненты Берка были убеждены, что возникшие в ту эпоху институты французской монархии к концу XVIII безнадежно устарели. Но чтобы нация могла понять "неразумность" подчинения деспотизму, требовалась "революция идей", каковой и стало Просвещение. Именно просветителям английские либералы и радикалы отводили главную роль в подготовке Французской революции. "Выше голову, вы, друзья свободы и писатели, ее защищающие! Настали благоприятные времена. Ваши труды не пропали даром. Смотрите, как просвещенные вами королевства очнулись ото сна, разбивают оковы и требуют к ответу своих угнетателей. Смотрите, как зажженный вами свет, сделав свободной Америку, достиг Франции и вспыхнул там пламенем, испепелившим деспотизм, согревшим и озарившим всю Европу!" - восторгался Прайс(20).

Сама революция определялась этими авторами как торжество разума над предрассудками. Она, считал Пристли, являет собой "переход от тьмы к свету, от суеверия к здравому знанию и от самого унизительного рабства к состоянию самой возвышенной свободы. Это - освобождение всех способностей человека от тех разнообразных пут, которые связывали его до самого последнего времени"(21). Двадцать четыре миллиона людей, заявляла Маколей, избавились "от всего, что унижало здравый рассудок и причиняло страдания"(22)

Хотя противники Берка основное внимание уделяли идеологическим корням революции, практически все они так или иначе затрагивали и проблему ее социально-экономических причин. По мнению этих авторов, экономика Франции накануне 1789 г. переживала тяжелейший кризис. "Кредитор государства был обманут, промышленник оказался без работы, торговля чахла, голод стал уделом бедняка, отчаяние - уделом всех", - говорил в парламенте Шеридан(23). "Народ из-за недостатка зерна буквально умирал от голода, не имея хлеба", - утверждал Стэнхоуп(24).

Оживленно обсуждались вопросы бюджетного дефицита и налогового гнета французской монархии. "Вследствие национальных долгов механизм некоторых европейских правительств уже так сильно обременен, что не может двигаться... Сами основы мирного состояния Франции не могут более поддерживаться", - писал Пристли(25). "Какие у них были доходы? Национальное банкротство!" - восклицал Шеридан в ответ на слова Берка о пагубном влиянии революции на французские финансы(26). Маколей прямо называла национальный долг Франции одной из причин революционных потрясений(27). Того же мнения придерживался и Пейн: "Доходов Франции, составлявших почти 24 миллиона фунтов в год не хватало на покрытие расходов не потому, что доходы уменьшились, а потому, что возросли расходы. Этим обстоятельством и воспользовалась нация, чтобы совершить революцию"(28).

В отличие от своих оппонентов, Берк категорически отрицал необходимость революционного ниспровержения во Франции Старого порядка. И если их аргументация в пользу исторической неибежности революции носила прежде всего идеологический характер, то Берк, доказывая жизнеспособность монархии Бурбонов, основное внимание обращал на социально-экономические аспекты. Подобный подход к изучению общественных явлений применялся им и ранее. Будучи убежден, что все сферы социальной жизни находятся в неразрывном единстве, поскольку управляются одним, данным свыше универсальным законом, мыслитель считал состояние экономики важным показателем соответствия государственной политики объективно существующему во вселенной порядку вещей.

Так, еще в 1769 г., оправдывая деятельность фракции Рокингема во время нахождения ее у власти, Берк обращал внимание читателей на процветающее состояние британской экономики в тот период, подтверждая свои слова ссылками на статистику торговли, производства и потребления(29). Во время конфликта с Американскими колониями он, отстаивая необходимость компромисса, также широко использовал экономическую аргументацию, опираясь на данные статистики(30). Не удивительно поэтому, что и в дискуссии о Французской революции Берк проявлял повышенный интерес к вопросам экономики.

Уже в парламентском выступлении 9 февраля 1790 г. он осуждал французов не только за ниспровержение монархии, церкви, дворянства, закона, развал армии и флота, но и за разрушение торговли и промышленности(31). В "Размышлениях" Берк противопоставил вызванный революцией упадок хозяйственной жизни Франции процветающему состоянию торговли и промышленности при Старом порядке. Указав на быстрый и стабильный прирост населения в предреволюционные десятилетия, на постоянно увеличивавшийся выпуск в стране звонкой монеты, Берк сделал один из основных выводов своего сочинения: "Конечно, когда я вглядываюсь в облик французского королевства, вижу, сколь многочисленны и богаты его города, сколь полезны и великолепны его широкие дороги и мосты, сколь удобны его искусственные судоходные каналы, открывающие возможность для применения водного транспорта на весьма обширном пространстве суши... когда я вспоминаю, как малы необрабатываемые площади в этой огромной стране и до какого совершенства доведено во Франции возделывание многих из самых лучших на земле сельскохозяйственных культур; когда я размышляю над тем, как превосходны ее мануфактуры и фабрики, не уступающие никаким другим, кроме английских, а часто вообще никому не уступающие ... я вижу во всем этом нечто такое, что заставляет трепетать воображение и покоряет его, что удерживает разум от опрометчивого и огульного порицания, что требует от нас тщательного изучения: есть ли здесь скрытые пороки и так ли они велики, чтобы дать право сразу же сравнять с землей это огромное здание..." (32)

Государственное устройство Франции английский мыслитель находил также вполне приемлемым потому, что оно обеспечивало подданным основные социальные права, а именно - на жизнь в соответствии с законом, на справедливость в отношениях с другими гражданами, на плоды своего труда и средства сделать труд производительным, на наследование родителям, на воспитание и образование своих детей, на наставление в жизни и утешение в смерти(33).

Впрочем, Берк отнюдь не идеализировал Старый порядок, ибо был достаточно хорошо осведомлен о его недостатках. Еще в 1769 г., тщательно изучив систему налогообложения в соседней стране, он заявил, что ее пороки чреваты в будущем крупными потрясениями, "последствия коих для Франции и для всей Европы трудно предсказать"(34). Кроме того, землевладение французского дворянства, отмечал он, связано с исполнением феодальных повинностей в пользу монарха, от которых английские джентри уже век как избавлены и которые намного превышают поземельный налог в Британии. А уж что касается той части населения, которая не имеет дворянских титулов и связанных с ними привилегий, то она должна вносить в казну столько, что если бы нечто подобное предложили жителю Лондона, он наверняка забился бы в агонии, грустно пошутил Берк(35).

В "Размышлениях" он также обращал внимание на дефекты государственного строя Франции, причисляя его к "неупорядоченным" или "плохо упорядоченным" монархиям, где открыты возможности для многочисленных злоупотреблений. "Я знаю, - писал он, - о промахах и недостатках свергнутого правительства Франции и не склонен из личных или политических соображений создавать панегирик тому, что справедливо и естественно заслуживает порицания"(36). К таким недостаткам он относил даже одну из основ абсолютной монархии - неограниченную власть суверена над подданными, "не совместимую, без сомнения, с законом и свободой"(37).

В работах последующих лет Берк тоже порой высказывал подобные суждения, подчеркивая, однако, что его критика пороков Старого порядка не имеет ничего общего с обоснованием революции ее сторонниками: "Цель, с которой дефекты государственного строя выносятся на всеобщее обозрение, самым существенным образом определяет способ их рассмотрения. Жалобы друга и злобные выпады врага - вещи совершенно разные"(38).

Считая, что на земле вообще не может существовать идеального строя, полностью свободного от недостатков, Берк осуждал революционную ломку во Франции исторически сложившегося порядка. Наиболее серьезные пороки старого строя, утверждал он, вполне можно было устранить посредством реформы. "Разве верно, будто французская система управления оказалась настолько неспособной к реформе или незаслуживающей ее, что существовала настоятельная необходимость сразу же снести все здание и расчистить площадку для возведения на его месте теоретически разработанного, экспериментального сооружения?" - негодующе спрашивал мыслитель(39).

Способность французской монархии к самосовершенствованию представлялась Берку бесспорной. Неизменно проявляя большой интерес к политическому развитию соседней страны, он еще в начале 80-х годов, когда Англия воевала с Францией, дал высокую оценку реформам первых лет царствования Людовика XVI: "Когда я наблюдаю, а я наблюдаю, как и раньше, очень внимательно, за действиями французского короля, то, сколь мне ни жаль, приходится признать, что ни в характере, ни в духе его финансовой политики нет ничего деспотического, - ничего общего с наглым мошеничеством обанкротившейся власти... Я не вижу ничего от Людовика XIV или Людовика XV. Напротив, я с удивлением замечаю, что в самый разгар войны и общего смятения именно руками деспотической власти возводится стройная и правильная система государственного кредита..."(40) Большие надежды на обновление Франции Берк тогда связывал с личностью молодого монарха: "Реформа финансов вместе с реформой двора обеспечили обществу ежегодный доход в 900 тыс. ливров и выше. Министр, сделавший это, - великий человек, но король, захотевший, чтобы это было сделано, еще более велик"(41).

В работах периода революции Берк также подчеркивал, что мирное преобразование государственного строя Франции было не только возможно, но и реально велось в годы правления ее последнего короля. "Тот, кто исследует действия низложенного правительства на протяжении ряда предшествующих лет, вряд ли не заметит при всем его непостоянстве и колебаниях, естественных для жизни двора, искреннего стремления к процветанию и совершенствованию страны; и нельзя не признать, что результатом этого было в некоторых случаях полное устранение, а в некоторых - существенное исправление порочных явлений, преобладавших в государстве," - утверждал автор "Размышлений"(42).

Политика короны в начале революционного кризиса, по мнению Берка, тоже убедительно свидетельствовала о способности монархии к самореформированию. Причем, король, намереваясь покончить со злоупотреблениями зашел, по мнению английского мыслителя, даже несколько дальше, чем от него ожидало общество: "Этот монарх сразу же, без малейшего принуждения или хотя бы просьбы, дал народу такую Великую хартию вольностей, какую ни один король никогда не давал своим подданным"(43). С развитием революции Берк, размышляя об ее истоках, признал стремление Людовика XVI к преобразованиям даже чрезмерным. Правда, критика, высказанная Берком в адрес короля-реформатора, была достаточно мягкой, что, впрочем, не удивительно, учитывая трагическую судьбу последнего(44). До конца своих дней сохранив глубокое уважение к памяти Людовика XVI, Берк считал, что причиной его краха стало отнюдь не отсутствие готовности к реформам(45).

Таким образом, по убеждению английского мыслителя, объективных причин у Французской революции не было, поскольку прежний строй обладал достаточной жизнеспособностью, а его недостатки вполне могли быть устранены в ходе постепенно проводившихся реформ.

Однако революционный переворот все же свершился и тому нужно было найти свое объяснение. Причины случившегося Берк искал в сфере субъективной деятельности людей, а именно в области идеологии и политики. Суть происходившего во Франции он видел в мятеже против христианской религии. Еще в февральской речи 1790 г. он объявил об опасности, угрожавшей вере со стороны клики (faction), исповедующей атеизм(46). В "Размышлениях" он уже прямо заявил о существовании "заговора"(47) писателей-атеистов против церкви и государства: "Литературная клика выработала несколько лет назад нечто вроде стройного плана уничтожения христианской религии"(48).

В этой работе Берк подробно oписывaл, как с конца XVII в. происходило формирование вокруг французских академий целого слоя профессиональных "литераторов" (men of letters), который затем еще более сплотился в ходе многолетней работы над "Энциклопедией". Проникнутая корпоративным духом нетерпимости данная общность, преследуя несогласных, установила собственную монополию в литературе. Стремясь к расширению своей власти над умами людей, эти вошедшие в моду писатели с ожесточением фанатиков клеймили двор, знать и особенно духовенствo, претендуя на роль единственных наставников народа(49). История Просвещения, таким образом, представлялась Берку в виде длившейся несколько десятилетий, хорошо продуманной интриги, направленной против христианской веры.

Кроме "литераторов", Берк в "Размышлениях" называл участниками "заговора" также представителей "денежного интереса", к которым относил прежде всего лиц, разбогатевших на операциях с государственными ценными бумагами. Они, по его словам, хотели, разгромив церковь, поживиться за счет ее земель и, принизив значение королевской власти и дворянства, поднять свою роль в обществе(50).

Считая уничтожение церкви и ниспровержение религии главной целью "заговорщиков", Берк весьма скептично относился к провозглашенным Национальным собранием Франции требованиям третьего сословия. Даже проблему дефицита государственного бюджета, ставшую поводом для созыва Генеральных штатов он признал искусственно раздутой для прикрытия атаки на собственность духовенства(51).

Итак, подобно своим оппонентам, Берк находил причины революции в субъективных факторах идеологического и политического характера, хотя и оценивал их с иным знаком, чем радикалы и левые виги. Однако сводить его трактовку истоков ревoлюционных событий к одной лишь концепции "заговора", как поступают некоторые авторы(52), мне представляется неверным. Мысль о возможности волюнтаристского изменения социальной реальности отдельными индивидами совершенно чужда, как мы видели в предыдущей главе, философии этого мыслителя. Согласно его убеждениям, предпринимаемое людьми может увенчаться успехом только при благоприятном стечении объективно существующих обстоятельств. Во Франции такой предпосылкой успеха "заговора" стало нарушение имевшего ранее место баланса социальных противоречий.

Но прежде чем рассмотреть точку зрения Берка по данному вопросу, отмечу, что большинство его оппонентов вообще не связывало проблему отношений между различными социальными слоями Франции с происхождением революции. Так, Фокс и Шеридан воспринимали французские события исключительно как борьбу всей нации с деспотизмом. Уолстонкрафт, обычно уделявшая в своих работах довольно много внимания антагонизму между богатыми и бедными, фактически обошла молчанием эту тему, говоря о причинах революции. Даже термином "феодализм" эти авторы в большинстве своем пользовались, вкладывая в него чисто политический смысл. Пристли, например, видел "наследие феодальной системы" прежде всего в светской власти церкви(53), а Пейн под "феодальным деспотизмом" подразумевал господство аристократии в провинции(54). Пожалуй, только Маколей вскользь упомянула о "феодальных привилегиях"(55), да Стэнхоуп коротко заметил: "Существовала феодальная тирания, а также презренное состояние вассальной зависимости"(56). Однако и они не задержались на данной теме, также считая основным противоречием французского общества конфликт между абсолютизмом и нацией в целом.

Выше уже отмечалось, что Берк воспринимал противоречия как неотъемлемую часть жизни природы и общества. Само по себе то или иное соперничество различных социальных групп, полагал он, не только неизбежно, но даже полезно, если между ними соблюден надлежащий баланс. Во Франции же такое равновесие было нарушено из-за чрезмерно обострившегося конфликта между земельной знатью и представителями "денежного интереса". Причем, если к последним автор "Размышлений" причислял прежде всего лиц, занимавшихся финансовыми операциями, то в последующих работах он в аналогичном контексте говорил уже о противостоянии дворянства и "средних классов", к которым, помимо финансистов, относил также иные группы предпринимателей(57). Этот общественный слой, по мнению мыслителя, отличает высокaя динамичность, а потому обращение с ним требует особой осторожности: "Денежный интерес по своей природе более других предрасположен к любому рискованнoму предприятию (adventure); а его представители проявляют наибольшую готовность к новым начинаниям всякого рода. Имея не слишком давнее происхождение, он вполне естественно склонен кo всевозможным новшествам. То есть это такой вид богатства, который будет притягивать всех желающих перемен"(58).

Сам занимаясь практической политикой, Берк придавал большое значение тому, чтобы правительство Англии надлежащим образом учитывало потребности данного социального слоя. Еще в середине 60-х годов, защищая деятельность кабинета Рокингема от нападок политических противников, Берк, в частности, ставил в заслугу этому премьеру то, что он первым начал проводить встречи и консультации с предпринимателями из всех частей королевства, "от чего мануфактуры и торговля уже многое выиграли и от чего открылись широчайшие перспективы для их дальнейшего развития"(59). Позднее, в период обострения конфликта с Американскими колониями, наносившего немалый ущерб коммерции, Берк призывал тогдашний британский кабинет брать пример с членов прежнего правительства, которые "не стыдились заявлять, что симпатизируют чаяниям наших негоциантов"(60). Разоблачая злоупотребления Ост-Индской компании, он особо указывал на вред, причиненный ими "торговым интересам" королевства(61).

Признавая земелевладельческую знать наиболее подготовленной к управлению государством частью общества, Берк, тем не менее, считал чрезвычайно важным сохранять баланс между "земельными" и "денежными" (торговыми) интересами. Собственно искусство политики, полагал он, во все времена как раз и состояло в способности поддерживать динамическое равновесие различных социальных сил путем достижения между ними разумного компромисса(62). Во Франции же такое равновесие в предшествовавший революции период было нарушено, поскольку законы королевства, наделяя дворян огромными привилегиями, не позволяли представителям денежной аристократии занять в обществе место, соотвествующее их реальной значимости(63). Возникшие из-за этого обида и раздражение побудили владельцев денежного капитала вступить в "заговор" против монархии и церкви, утверждал Берк(64). Как видим, и здесь решающую роль он отводил субъективному фактору - неудачной политике французского правительства, не успевшего вовремя отреагировать на измененившееся положение в обществе.

В последующих работах Берк в целом придерживался той же концепции причин революции, что и в "Размышлениях". Так, в "Обращении новых вигов к старым", вышедшем через год, он вновь заявил, что своим успехом революция обязана ловкости "заговорщиков" и недостаточной решительности прежнего правительства(65).

В написанном спустя еще несколько месяцев произведении "Мысли о французских делах" Берк предупреждал об опасности распространения по всей Европе "заговора атеистов", уже победившего во Франции. К "заговорщикам" он опять причислял владельцев финансового, торгового, промышленного капитала и "литераторов", в частности, членов французских академий во главе с одним из последних энциклопедистов - Кондорсе(66). Любопытно, что в данном сочинении автор счел необходимым усилить, даже сравнительно с "Размышлениями", акцент на субъективном характере обстоятельств, приведших к революционному перевороту: "Когда-то я думал, что недостаточное уважение к коммерческой деятельности во Франции может быть названо среди причин недавней революции; впрочем, я и до сих пор считаю, что присущий французскому дворянству дух исключительности раздражал богатых людей, принадлежавших к другим классам. Но с тех пор я открыл для себя, что занимавшиеся торговлей и предпринимательством люди отнюдь не подвергались во Франции такому презрению, как меня некогда убеждали. Что же касается литераторов , то они не только не страдали от презрения или пренебрежения, а напротив, не было, наверное, в целом свете такой страны, где бы их так ценили, обхаживали, баловали и даже побаивались..." (67) Иначе говоря, по мнению Берка, у этих социальных групп не было других оснований желать революции, кроме свойственной им любви к новшествам как таковым и стремления к неограниченной власти, достигаемой разрушением религии и монархии.

И в своем последнем произведении - "Письмах о мире с цареубийственной Директорией" - Берк вновь повторил ту же концепцию "заговора" и предпосылок его успеха: "Тихая революция в сфере морали предшествовала политической и подготовила ее... Цепь субординации, даже внутри заговора и мятежа, оказалась разорвана в самых важных ее звеньях. Не было больше благородных и простолюдинов (the great and the populace). Сложились другие интересы, другие формы зависимости, другие связи, другие отношения. Средние классы усилились во много крат по сравнению со своим прежним положением. Поскольку они стали самыми богатыми и сильными в обществе, они, как это обычно бывает, притягивали к себе всех наиболее активных политиков и обладали достаточным весом, чтобы влиять на них. Там сконцентрировалась вся энергия, благодаря которой приобретается богатство... Там сосредоточились все таланты, предъявлявшие свои претензии и недовольные отведенным им местом в обществе. Эти категории людей вклинились между знатью и плебсом, подчинив своему влиянию низшие классы... Переписка в сфере финансов и торговли, связи между академиями и особенно пресса, оказавшаяся едва ли не в полной их собственности, образовали своего рода электрическую цепь, по которой разряд доходил до любого места"(68).

Таким образом, хотя Эдмунд Берк, подобно своим оппонентам, искал причины революции в сфере субъективной деятельности людей, все же предложенные им и его критиками трактовки истоков французских событий далеко не равнозначны. Стремление Берка рассматривать идейно-политическую активность отдельных индивидов и целых социальных групп в общем контексте исторически сложившейся социально-экономической ситуации существенно отличает его подход к данной проблеме от интерпретаций ее большинством современников.

С проблемой причин революционного переворота тесно был связан вопрос о и том, кто его хотел и кто произвел, или, говоря языком современной науки, вопрос о движущих силах революции. К рассмотрению его мы сейчас и перейдем.

Итак, кто же в 1789 г. совершил Французскую революцию? Для большинства оппонентов Берка ответ был очевиден - нация, то есть весь французский народ. "Не углубляясь в анализ прежней системы правления, - писал Пристли, - мы можем считать доказанным, что она стала крайне ненавистной для страны в целом. Это мы можем заключить из того всеобщего и искреннего участия, которое народ принимал в революции"(69). Шеридан утверждал: "Происшедшее преобразование не было целью и желанием одного лишь Национального собрания. Это - требование и глас нации в целом, которая вся, как один человек, стремилась к сей цели"(70). Того же мнения придерживалась и Маколей: "Было нечто совершенно необычное, совершенно исключительное в таком полном единодушии народа"(71). Пейн, Стэнхоуп и Фокс также считали революцию делом всей французской нации(72).

Разумеется, противникам Берка революционный лагерь отнюдь не казался сплошь однородной массой. По ходу рассуждений они нередко выделяли какую-либо из его частей, характеризуя ее поведение при тех или иных обстоятельствах. Пейн, например, несколько подробнее писал об участвовавшей в восстании 14 июля "черни"(73), Маколей - о знати, поддерживавшей на первых порах революцию(74), Пристли - о заседавших в Национальном собрании юристах(75). Однако подобные высказывания носили эпизодический характер и не давали сколько-нибудь полного представления о социальных силах, боровшихся против Старого порядка. Большинство критиков Берка не придавало большого значения различиям внутри революционного лагеря и не обращало внимания на специфические интересы входивших в него социальных групп. Впрочем, подобный же подход к проблеме сил, совершивших революцию, был даже в XIX в. характерен для таких крупных историков, как О. Тьерри и Ж. Мишле. Они тоже видели в событиях революционного десятилетия восстание единого третьего сословия против королевского деспотизма.

Совершенно иной взгляд на данную проблему имел Э. Берк. Его философия, как мы знаем, предполагала существование в любом государстве различных социальных групп и слоев, обладающих особыми, характерными только для них и часто далеко не совпадающими потребностями. Именно такими, чисто корпоративными и профессиональными интересами определялось, по его мнению, отношение к революции различных частей французского общества.

Берк категорически отрицал то, что подавляющее большинство французов стремилось к революционному обновлению страны и активно участвовало в нем. Истинная воля нация, заявлял он в "Размышлениях", выражена наказами избирателей при выборах в Генеральные штаты. Там ни слова не сказано о необходимости затеянной Национальным собранием тотальной ломки прежних порядков. "Я никогда не смогу относиться к этому Собранию иначе, чем как к добровольному объединению людей, воспользовавшихся благоприятными обстоятельствами для захвата власти в государстве. У них больше нет той санкции и тех полномочий, какие они имели, собравшись впервые. ...Они отошли от наказов избравшего их народа, которые, поскольку Собрание действует не опираясь на какой-либо старинный обычай или существующий закон, были единственным источником их полномочий" -говорилось в "Размышлениях"(76).

Тема несоответствия революционных преобразований наказам 1789 г. разрабатывалась Берком и далее. В "Обращении новых вигов к старым" он подчеркивал, что именно на выборах в Генеральные штаты, когда у избирателей имелась полная возможность максимально свободно выражать свое мнение, французы выступали как народ. "Но заметьте, - продолжал автор, - когда они находились в таком состоянии, то есть, пока они действовали как народ, их наказы не содержали и упоминания, даже намеком, ни о чем таком, что в дальнейшем вызовет у разумной и здравомыслящей части человечества отвращение к узурпаторской Ассамблее и ее приверженцам"(77).

В 1791 г., после выборов в Законодательноее собрание Франции Берк обратил внимание на то, что от участия в них, по признанию самих властей, уклонились многие граждане, и увидел в этом еще одно свидетельство негативного отношения большей части населения к революционному перевороту(78).

Отделяя от основной массы народа участвовавшие в революции социальные группы, автор "Размышлений" дал им довольно подробное описание. К числу наиболее активных деятелей французских событий Берк, кроме членов "заговора", т.е. "литераторов" и "денежной аристократии", относил также лиц свободных профессий - врачей, журналистов и, прежде всего, юристов. Последние, по его мнению, имели особую заинтересованность в разрушении устоявшегося порядка вещей, поскольку надеялись, что дестабилизация общества приведет к повышению спроса на услуги опытных правоведов, способных разрешать спорные вопросы(79).

Помимо представителей просвещенных кругов, Берк считал одной из наиболее мощных движущих сил революции городскую "чернь" (mob, rabble, ruffians), составлявшую основную массу участников восстания 14 июля и похода парижан на Версаль 5-6 октября 1789 г. Говоря о "черни", Берк прежде всего имел в виду ту часть населения, которую современная наука определяет как маргинальные, деклассированные слои общества. Людей подобного сорта, утверждал он, во все времена отличала готовность к участию во всякого рода беспорядках, грабежах и убийствах, особенно, если подходящий политический повод давал основание надеяться на безнаказанность. Просвещенные "заговорщики", клеймя монархию и церковь, подорвали авторитет светской и духовной власти. Тем самым была разрушена преграда, сдерживавшая низменные инстинкты "черни". Вырвавшись наружу, они стали причиной множества преступлений. Мотивы действий парижской толпы в дни революции, по мнению Берка, ничем не отличались от тех, которыми она руководствовалась в Варфоломеевскую ночь, истребляя гугенотов. Изменился только повод(80). "История, - говорилось в "Размышлениях", -состоит в значительной степени из несчастий, навлекаемых на мир гордыней, честолюбием, алчностью, мстительностью, похотью, бунтарством, лицемерием, безудержным фанатизмом и всем перечнем неумеренных вожделений, из-за которых общество потрясают такие же "неистовые штормы, какие случаются и в судьбе отдельного человека, отравляя ему жизнь". Эти пороки - причина подобных бурь. Религия, мораль, законы, прерогативы, привилегии, свободы, права человека - лишь предлоги"(81).

Уже в первых работах о революции, отметив разнородность участвoвующих в ней сил, Берк обратил внимание на противоречия между ними. Вызвав к политической жизни столь могущественного, но непостоянного и плохо управляемого союзника, как "чернь", пробудив у нее религиозный фанатизм в отношении "прав человека", просвещенные вожди "заговора" невольно сами оказались ее заложниками. Депутаты Национального собрания, писал Берк, "выступают, подобно ярмарочным комедиантам, перед шумным сборищем народа; они выступают под крики возбужденной толпы свирепых мужчин и потерявших всякий стыд женщин, которые по своей прихоти управляют ими, их контролируют, им аплодируют или обрушивают на них свое негодование. ...Им (депутатам - А. Ч.) дана власть, подобная той, что обладает первоисточник всего зла, - власть ниспровергать и разрушать, но ничего не создавать, кроме разве что средств дальнейшего ниспровержения и разрушения"(82).

Еще в "Размышлениях" Берк предсказывал, что дальнейшая судьба вождей революции во многом будет определяться их способностью потворствовать настроениям революционной толпы: "Когда политические лидеры по своей воле превращаются в покупателей на аукционе популярности, их способности к государственнму строительству остаются без применения. Они будут льстецами, а не законодателями. Если кому-либо из них случится предложить план установления разумно умеренной и сопряженной с надлежащими ограничениями свободы, он будет немедленно обойден конкурентами, которые предложат нечто гораздо более популярное. Его же верность делу подвергнется сомнениям. Умеренность будет осуждена как добродетель трусов, а стремление к компромиссу - как мудрость предателей..."(83)

В последующих работах Берк не раз возвращался к проблеме взаимоотношений указанных социальных групп, внося определенные коррективы в свои прежние оценки и констатируя дальнейшее перераспределение ролей участников революции по мере ее развития. Уже в самом начале 1791 г. он подчеркивал растущее значение "черни", отмечая, что маргинальным элементам, составляющим численно меньшую, но наиболее беспокойную часть "низов" общества, все же удалось увлечь за собой основную массу простого люда и навязать ему в обстановке краха социальных устоев свои ценности. "Жизнь искателей приключений, авантюристов, бродяг, нищих и воров не так уж неприятна. Требуются сдерживающие ограничения, чтобы она не вошла у людей в привычку" - предупреждал мыслитель(84).

По его убеждению, во Франции установилась диктатура наихудших членов общества. Основная же часть населения удерживается в повиновении либо насилием, либо обманом, поскольку широкие массы, утверждал Берк, отравлены иллюзией обладания властью. И хотя эта мнимая власть получена ценой ухудшения условий жизни, добровольно от нее никто не откажется: "Когда было такое, чтобы материальные бедствия вынудили какого-либо государя отречься от престола? Какое же значение они могут иметь для тех, кто считает себя народом, состоящим из государей?"(85)

В написанном чуть позже "Обращении новых вигов к старым" Берк, подтвердив неизменность своего мнения относительно того, что широкие слои французского общества революции не хотели и что ее инициаторами стали "заговорщики" из просвещенных кругов, предположил, однако, что дальнейший ход событий наверняка заставил пожалеть о содеянном тех немногих представителей дворянства, которые, будучи участниками "заговора" против монархии, стояли у истоков революционного движения. Разрушив существовавший порядок вещей, они высвободили враждебный аристократии "дух уравнительства", охвативший и пробудивший к самостоятельной политической активности широкие слои населения(86). Здесь же Берк отмечал все более возрастающую роль "черни" в революции. Во Франции, писал он, после низвержения монархии установилась "тирания разнузданной, жестокой и дикой толпы (multitude), которая, не уважая ни законов, ни обычаев, ни морали, далека от того, чтобы считаться с общепринятыми представлениями людей, и дерзко стремится изменить все до сих пор преобладавшие в мире и управлявшие им принципы и мнения, дабы привести их в соответствие с собственными взглядами и действиями"(87).

В конце 1791 г. Берк обратил внимание на то, что положение финансистов и крупных торговцев, хотя они еще и остаются среди главных действующих лиц французской драмы(88), также заметно ухудшилось по сравнению с началом революции. При Старом порядке, предполагавшем баланс интересов всех форм собственности, владельцы капиталов имели возможность оказывать серьезное влияние на государственную политику, благодаря чему их позиция и имела столь важное значение в первые месяцы революционного кризиса. При новом же строе, созданном революцией и призванном гарантировать такие абстрактные ценности, как естественные права, само по себе наличие собственности не придает никакого дополнительного веса мнению ее владельцев в решении государственных дел. Напротив, теперь безопасность самих собственников полностью зависит от настроений единственно реальной во Франции власти, каковой Берк считал отнюдь не в правительство, слабое и третируемое всеми партиями, а в революционные клубы. Такие клубы, сплотившие вокруг себя "чернь", возглавляются худшими представителями просвещенных слоев - "отребьем юристов-крючкотворов" (the refuse of chicane), "суетливыми и самоуверенными юными клерками из контор и служащими магазинов"(89). Впрочем, и эти лидеры будут держаться на гребне волны только до тех пор, пока потакают разрушительным устремлениям "черни". Малейшее подозрение в отступничестве способно привести к ниспровержению сиюминутных кумиров толпы, предупреждал английский мыслитель(90).

Он опять подчеркивал, что революцию творит активное меньшинство, однако пассивности остального населения давал уже несколько иное, нежели в предыдущих работах, объяснение. Революционерам, по мнению Берка, удалось расколоть общество. Так, молчаливую покорность богатых крестьян они сумели обеспечить, предложив им в качестве взятки церковные земли. Малоимущие же не получили ничего, но поскольку их сопротивление новой власти, сильной и жестокой, заведомо обречено на неудачу, им остается только смириться и искать путей к преуспеванию на службе государству(91).

После установления во Франции якобинской диктатуры проблема взаимоотношений участвовавших в революции социальных слоев, похоже, уже не представлялась Берку столь сложной, как прежде. Если в 1791 г. он, помимо фактора принуждения, приводил и другие мотивы более или менее добровольного подчинения значительной, а то и преобладающей части населения активному меньшинству, собственно и осуществлявшему революцию, то теперь картина, на его взгляд, полностью изменилась: "Ситуация во Франции крайне проста, - писал он в октябре 1793 г. - Там есть лишь две категории людей: угнетатели и угнетенные. Первые распоряжаются всей государственной властью, всеми вооруженными силами, всем бюджетом страны, всей конфискованной у отдельных лиц и корпораций собственностью. Они отрывают людей низкого звания (the lower sort) от повседневных занятий и берут к себе на жалование, формируя из них корпус янычар, дабы, держа в страхе тех, у кого есть собственность, господствовать над ними. Вторая категория - угнетенные -это все, кто обладает хоть какой-то собственностью: остатки представителей земельного интереса, бюргеры и фермеры"(92). Ко второй группе, по мнению Берка, относилось не менее четырех пятых населения Франции(93).

В своих последних работах Берк называл революционное меньшинство, захватившее власть во Франции, "якобинцами", вкладывая в этот термин, однако, гораздо более широкий смысл, нежели просто наименование одной из политических группировок. Любопытно, что даже осенью 1793 г., после того, как конфликт монтаньяров и жирондистов, принявший форму гражданской войны, завершился победой первых, Берк включал в число "якобинцев" не только приверженцев Марата, но и сторонников Бриссо. Английский мыслитель полагал: то общее, что есть у этих "партий", значит в конечном счете намного больше, чем их разногласия из-за власти(94).

Якобинизм в трактовке Берка - это не столько политическое течение в конкретной стране, сколько глобальный феномен социального, идеологического и психологического свойства. Основными его чертами Берк считал фанатичную приверженность определенным идеологическим принципам,таким, например, как атеизм, абстрактно понимаемые права человека, абсолютное равенство индивидов и т.д. (подробнее об этом будет сказано ниже), а также своеобразный психологический склад носителей подобных идей, отчасти обусловленный их социальной принадлежностью: "Якобинскую революцию совершили люди не имеющие общественного положения (men of no rank), напрочь лишенные осмотрительности и обладающие свирепым нравом дикарей, отличающиеся непостоянством, самонадеянностью и наглостью, чуждые морали, порядочности, благоразумия. Чем же они восполняют свои бесчисленные недостатки и что делает их страшными даже для стойких духом людей? Одно и только одно качество, которое, правда, стоит тысячи других, - у них есть энергия"(95).

Социальный состав якобинцев Берк определял так же, как в сочинениях 1791 г. - состав наиболее активно участвующей в революции части общества, а именно - представители просвещенных кругов ("литераторы"), опирающиеся на "чернь". С 1793 г. он уже не рассматривал предпринимательские слои в качестве революционной силы. Напротив, "средние классы", отмечал он, теперь предпочли бы заменить господство абстрактных принципов порядком, построенным на уважении к собственности, в том числе к той, что была нажита в ходе революции неправедным путем(96).

Подобными настроениями собственников, считал Берк, попытались воспользоваться жирондисты, которые, будучи не менее преданными адептами "якобинской" идеологии, чем монтаньяры, стремились, однако, в борьбе с последними привлечь на свою сторону "банкиров, купцов, крупных торговцев, владельцев больших запасов ассигнатов и покупателей конфискованных у церкви и дворянства земель", обещая им прочную и стабильную власть, гарантирующую безопасность собственности. Но подобная цель противоречила абстрактными идеологическими ценностями нового общества. Противники жирондистов - Марат, Дантон, Робеспьер и их сподвижники - призвали на помощь парижскую "чернь", главную опору якобинизма, и одержали решающую победу над недостаточно последовательными соперниками(97). Берк считал историю жирондистов весьма поучительной: "Мы своими глазами видели абсурдность предположения, что можно установить порядок на основе разрушительных принципов или создать прочную и стабильную власть при помощи средств и орудий мятежа"(98).

Судя по последнему произведению Берка о революции, вышедшему незадолго до его смерти, он не придавал большого значения перевороту 9 термидора и свержению робеспьеристов, полагая, что с новыми правителями сущность режима не намного изменилась. Он отмечал при Директории такое же распределение ролей в стране, как и при Конвенте. "Весь мир знает: во Франции нет общественности, а население делится на две категории - наглые тираны и трепещущие рабы. Соперничество между тиранами - единственное проявление жизни, которое только и можно там разглядеть,"(99) - писал он в 1796 г. Несмотря на все персональные изменения, правительство Республики и после Термидора оставалось, на его взгляд, диктатурой наиболее энергичных и подвижных элементов общества, воспринимавших систему традиционных социальных ценностей, в частности, неприкосновенность собственности, как помеху на пути к своему преуспеванию. "Якобинизм, - утверждал мыслитель, -это бунт людей, обладающих талантом предприимчивости (the enterprising talents), против собственности..."(100)

Интересно, что, согласно трактовке Берка, по мере развития революции социальная подвижность активно участвовавшего в ней меньшинства все больше увеличивалась. Те революционеры, что не смогли полностью разорвать узы, связывавшие их с прежним порядком, отторгались и преследовались своими бывшими соратниками. Так, в самом начале кризиса представители "денежных" и "торговых" интересов, обладая более мобильной собственностью, нежели та, что была у являвшихся опорой Старого порядка землевладельцев, проявляли чрезвычайно высокую готовность к переменам и даже выступили в числе инициаторов радикальных нововведений. Однако затем и эта собственность, превратилась в тормоз для дальнейшего движения по революционному пути, поскольку ее нормальное функционирование было невозможно без хотя бы минимальной стабильности в обществе. Теперь уже и "финансисты" с негоциантами оказались среди угнетенного большинства населения. Их союзники, проявив себя более последовательными приверженцами принципов, которые "средние классы" сами некогда провозгласили, отринули колеблющихся и продолжили революционную ломку.

В конечном счете, согласно концепции Берка, в революционную элиту, каковой стали "якобинцы", вошли те, кто оказался готов к абсолютному разрыву с прежним обществом, - представители социальных групп, ничего не утративших с гибелью Старого порядка, - "литераторы" и "чернь". Они не были связаны ни с производством, ни с управлением государством, не обладали ни собственностью, ни высоким положением, а потому, ничего не теряя, имели шанс приобрести себе в революции все. Сплоченность и жесткая дисциплина внутри этого меньшинства позволили ему доминировать над остальной, намного более многочисленной, но также намного более пассивной частью общества.

Главным обьединяющим фактором для "якобинцев" была, по убеждению Берка, фанатичная приверженность определенным идеологическим принципам. Именно она обеспечила тесную сплоченность революционеров и пробудила у них неистовую разрушительную энергию. Впрочем, уникальное значение Французской революции для истории человечества во многом как раз и определялось той огромной ролью, которую в ней играла идеология, утверждал Берк. Эта мысль, высказанная им еще в "Размышлениях", повторялась и развивалась практически во всех его последующих сочинениях о революции.

В научной литературе существуют разные точки зрения относительно того, как Берк и его оппоненты определяли место Французской революции в мировой истории. Дж. М. Робертс, например, писал: "Берк осознал размах и значимость событий во Франции, когда большинство европейцев все еще видело в них лишь внутренние дела французов, касавшиеся других правительств лишь постольку, поскольку происходившее оказывали влияние на межгосударственные отношения"(101).

Действительно, уже в 1790 г. Берк заявил: "Мне кажется, что я присутствую при великом кризисе в делах не только Франции, но и всей Европы, а, возможно, и не одной лишь Европы. Если учесть все обстоятельства, то окажется, что Французская революция - это самое удивительное из происходившего до сих пор в мире"(102). Но обратившись к трудам его критиков, мы увидим, что и они уже в самом начале Французской революцию рассматривали ее как беспрецедентное явление, открывающее новую эпоху в жизни человечества. "Революция во Франции, - отмечал Стэнхоуп, - одна из наиболее удивительных и памятных страниц истории; возможно, никакое политическое событие не несло в себе столько блага для последующих веков"(103). По мнению Маколей: "Это - событие, имеющее величайшее значение для самых сокровенных чаяний человечества; оно совершенно уникально по своей природе и удивительно по использованным в нем средствам"(104). Пристли писал о Французской и Американской революциях: "Эти великие события, во многих отношениях не имеющие ничего подобного во всей истории, открывают собой новую, в высшей степени поразительную и важную эру в истории человечества..."(105)

Другой британский историк, А. Коббен, допуская, что оппоненты Берка могли признавать международное значение Французской революции, полагал он, однако, что они не видели ее уникальности и воспринимали всего лишь как подобие английской Славной революции 1688 г.(106) Такие аналогии действительно проводились некоторыми участниками дискуссии. Фокс, к примеру, утверждал, что обе революции имеют между собой много общего, поскольку каждая из них покончила с деспотической формой правления(107). Того же мнения придерживались Шеридан и Прайс(108).

И все же большинство противников Берка обращало внимание не столько на сходство, сколько на различия этих событий, противопоставляя их и явно отдавая предпочтение Французской революции. Так, Стэнхоуп подчеркивал, что французская Декларация прав человека и гражданина превосходит английский Билль о правах(109). Пристли считал возможным сопоставлять Французскую революцию не со Славной 1688 г., а с английской революцией 40-х годов XVII в.(110) Пейн заявлял: "Поскольку все познается в сравнении, найдет свое место и революция 1688 г., как бы ни была она непомерно вознесена силой обстоятельств. Она уже идет к закату, затмеваемая восходящим солнцем разума и блистательными революциями Америки и Франции"(111).

Таким образом, едва ли правомерно утверждать, что Берк был единственным мыслителем, уже в самом начале Французской революции осознавшим ее уникальное значение для мировой цивилизации. Другое дело, в чем именно находил он ее уникальность.

Еще в "Размышлениях" Берк заявил, что происходящее во Франции - это не имеющий аналогов опыт разрыва исторической преемственности. Деятели революции, писал он своему французскому корреспонденту, считают Старый порядок неисправимо порочным и хотят установить совершенно новый государственный строй, не имеющий ничего общего с прежним: "Вы предпочли действовать так, как будто у вас никогда не было гражданского общества и все надо создавать с нуля. Вы плохо начали, потому что начали, презирая все то, что вам уже принадлежало. Вы заводите дело, не имея для этого капитала"(112). В подтверждение своих слов, Берк приводил весьма характерное высказывание одного из ведущих деятелей Национального собрания Рабо де Сент-Этьена: "Все государственное устройство Франции составляет бедствие для ее народа. Дабы сделать тот счастливым, его надо обновить, изменить его мысли, изменить его законы, изменить его нравы,... изменить людей, изменить вещи, изменить слова, ...все разрушить, да-да, все разрушить, потому что все надо воссоздать заново"(113).

Сам Берк, неизменно подчеркивавший необходимость сохранения преемственности в политике, рассматривал подобный подход как крайне опасную попытку произвольного вмешательства в заданный свыше естественный ход вещей. "Я, - признавался он, - не в силах понять, как человек способен впасть в такую самонадеянность, чтобы видеть в своей стране всего лишь carte blanche, где можно писать все, что заблагорассудится. Человек, обладающий горячим, но абстрактным желанием всеобщего блага, вправе, конечно, мечтать, чтобы общество было устроено иначе, чем он его находит в действительности; однако истинный патриот и настоящий политик всегда задумается над тем, как наилучшим образом использовать уже имеющееся в его стране"(114).

Это стремление французских революционеров разрушить до основания реально существующее общество Берк считал результатом влияния просветительской философии. Непримиримо враждебная христианству она, по словам автора "Размышлений", извратила имевшееся у людей представление об окружающей действительности, пробудила ненависть к ней и безрассудное желание полностью изменить весь порядок вещей во имя абстрактного совершенства(115). Именно просветительские учения, полагал Берк, убедили революционеров в возможности создания нового, прежде невиданного строя на основе принципов, выведенных чисто умозрительным путем. Соответственно, по его мнению, все производимые во Франции преобразования имели целью не столько исправление подлинных недостатков общества, сколько реализацию таких абстрактных принципов, как всеобщее равенство и естественные права человека, - принципов, почитание которых приобрело среди их сторонников форму религиозного фанатизма(116). Поддчеркивая чрезвычайно важную, а во многом даже определяющую роль идеологии в событиях, происходивших по другую сторону Ла-Манша, Берк характеризовал их термином "философская революция"(117).

В последующих произведениях Берка тема конфликта абстрактных принципов революционной идеологии с реально существующей действительностью также занимала одно из центральных мест. В "Письме члену Национального собрания" он отмечал, что во Франции "философские узурпаторы"(118), ниспровергая христианские моральные ценности, являвшиеся для многих поколений людей основополагающими ориентирами в отношениях с себе подобными и с обществом в целом, навязывают народу умозрительные принципы этического учения Руссо(119). Тем самым революционеры пытаются полностью изменить внутреннюю мотивацию человеческой деятельности и одновременно с созданием нового строя сформировать нового индивида(120).

Однако идеи Руссо - всего лишь плод абстрактного мышления и никоим образом не отражают конкретной ситуации в той стране, где их собрались применять, заявлял Берк: "Все его доктрины настолько несовместимы с реальной жизнью и обычаями, что нам даже нечего мечтать об извлечении оттуда какой-либо нормы права или поведения..."(121) Английский мыслитель, как всегда, твердо придерживался убеждения, что успешной может быть только та политика, что исходит из учета существующих обстоятельств: "Планы должны создаваться для людей. Нам не надо надеяться на то, что мы сумеем людей переделать или подгоним природу под наши планы"(122). Французы же, по его словам, избрали неверный путь. Их революция как раз и представляет собой попытку привести действительность в соответствие с умозрительными схемами, а потому, предрекал Берк, Францию ожидают новые, еще более тяжкие бедствия(123).

В "Обращении новых вигов к старым" он подчеркивал, что политика, направленная на достижение отвлеченного идеала, неизбежно сопряжена с применением самых радикальных методов. Абстрактная мысль в стремлении к истине не знает пределов, а потому, если люди решат в государственных делах последовать за ней, чтобы, пренебрегая реалиями, бескомпромиссно добиваться абсолютного совершенства, то они окажутся способны дойти до таких крайностей, которые заранее предвидеть просто невозможно, предупреждал Берк(124).

В "Мыслях о французских делах" он снова отмечал, что уникальность событий в соседней стране во многом определяется доминирующей ролью там идеологии. "Нынешняя революция во Франции, - писал он, - обладает, на мой взгляд, совершенно особым характером и формой, имея мало внешнего или внутреннего сходства с любой из тех чисто политических революций, что до сих пор совершались в Европе. Это - революция доктрины и теоретической догмы"(125). Единственной аналогией, допустимой, по мнению Берка, в данном случае, да и то с оговорками, может быть аналогия с Реформацией: такой же универсализм идей, такой же фанатизм при их осуществлении. Однако в отличие от учений Реформации, идеология Французской революции носит атеистический характер и направлена против всех существующих в мире религий. Ну а поскольку ее адепты признают теорию прав человека единственно истинной и применимой для всех стран без исключения, они обязательно постараются распространить революцию на соседние государства, что приведет к военному противоборству из-за различия идеологий, не уступающему по ожесточенности религиозным войнам средневековья, предостерегал английский мыслитель(126).

После того, как военные действия все-таки начались и Британия оказалась в них вовлечена, Берк настойчиво убеждал сограждан в том, что война эта никоим образом не является подобием прежних межгосударственных конфликтов, как многие из них думали. Речь идет, считал он, прежде всего о глобальном противостоянии непримиримых идеологий: "Это - религиозная война. Разумеется, кроме данной цели, она служит и другим интересам общества, но все же это - ее главная и определяющая черта. Именно посредством уничтожения религии наши противники предполагают осуществить свои намерения. Французская революция, одновременно и богопротивная, и фанатичная, не имеет иной цели, кроме захвата власти в своей стране и установления мирового господства"(127).

В последних работах Берка мысль о том, что главная особенность Французской ("философской"(128)) революции состоит в доминирующей роли идеологии по отношению к политике, звучит особенно настойчиво: "Мы находимся в войне против системы, которая по сути своей враждебна всем другим правительствам... Мы ведем войну против вооруженной доктрины"(129). Еще большее усиление акцента на данном аспекте объясняется тем, что, видя в якобинцах своего рода квинтэссенцию революционного меньшинства, Берк считал, что при их господстве (продолжавшемся, по его мнению, и после 9-го термидора) все специфические особенности Французской революции получили особенно яркое выражение. Более того, выше мы отмечали, что фанатичная преданность принципам атеизма, естественных прав человека и полного равенства как раз и была, по мнению, Берка одной из определяющих черт феномена якобинизма. Именно революционная идеология, полагал английский мыслитель, оказалась главным объединяющим фактором для философов-"литераторов" и "черни", образовавших на этой основе сплоченную якобинскую элиту: "Во Французской революции все внове... Никогда прежде компания литераторов не превращалась в банду грабителей и убийц. Никогда прежде вертеп разбойников и головорезов не пытался внешним видом и речами походить на академию философов"(130).

Рассматривая теоретические представления, в соответствии с которыми создавался новый государственный строй Франции, Берк констатировал их утопичность, умозрительность, оторванность от реальной жизни: "Эти философы - фанатики. Не зависимые ни от какого интереса, действие которого само по себе могло бы сделать их более покладистыми, они с таким неистовым энтузиазмом берутся за самые безнадежные опыты, что готовы принести все человечество в жертву самому незначительному из своих экспериментов"(131).

Другой характерной особенностью революционной идеологии и диктуемой ею практики Берк считал полное отрицание прежнего уклада жизни и стремление к абсолютному разрыву с ним, - разрыву, охватывающему практически все стороны социальной действительности: "Они откололись от остального мира, и данный раскол распространился почти на все в большом и малом"(132). Отсюда - тотальный характер ниспровержения Старого порядка. "Это, - писал Берк, - не смена форм правления. И не победа одной партии над другой. Это - гибель и распад всего общества"(133).

Разрушенное должно быть воссоздано в якобинской республике в соответствии с идеальными проектами философов. Данной цели, полагал Берк, и служат попытки революционного правительства регулировать все без исключения сферы жизни: "Ничто в революции не оставлено на волю случая: ни фраза, ни жест, ни фасон шляпы или туфель. Все подчинено плану, все определено законом"(134). Особенно активно государство во Франции, отмечал мыслитель, вмешивается в сферу морали, через законы навязывая гражданам новые нравственные ценности.

Он считал, что существовала прямая зависимость между утопическим характером идеологии, рассматриваемой якобинцами как руководство к действию, и широко применяемыми ими методами государственного принуждения. Ниспровергнув Старый порядок, революционеры разрушили те социальные институты, благодаря которым общественные отношения во многом регулировались без непосредственного вмешательства властей самими же гражданами на основе традиций, обычаев и норм нравственности. Ну а поскольку подавляющее большинство народа отнюдь не горело желанием добровольно следовать принципам навязываемой ему философской системы, условием существования нового строя стал тотальный контроль государства за жизнью граждан, подкрепленный мерами революционного насилия. "Для них, - писал Берк о якобинцах, - воля, желания, потребности, свобода, труд и кровь индивидов - ничто. Индивидуальности нет места в их системе. Государство превыше всего... Это государство осуществляет свою власть и производит завоевания с одной единственной целью - господствовать над умами при помощи фанатизма (by proselytism) и над телами при помощи оружия"(135).

Берк не раз подчеркивал, что подобная попытка перекроить общество по умозрительной схеме оказала губительное воздействие на все стороны социальной жизни Франции, и, в частности, на экономику. Будучи приверженцем свободного рынка, он видел в принятой революционным правительством системе реквизиций, принудительных займов и таксации цен наглядный пример того, как не должно себя вести государство в сфере хозяйственных отношений(136). Вмешавшись в естественный ход экономической жизни, якобинцы лишили людей прежних стимулов к работе и могут поддерживать хоть какое-то производство, лишь опираясь на голое насилие, отмечал Берк: "Они конфискуют продукты труда; они конфискуют и самого производителя"(137).

Правда, английский мыслитель признавал, что подобные методы, абсолютно непригодные для поддержания нормальной жизни страны, в условиях военного времени оказались достаточно э