Великая французская революция » Чудинов А.В. Эдмунд Берк - критик Французской революции. ч.III

Чудинов А.В. Эдмунд Берк - критик Французской революции. ч.III

А.В.Чудинов
Эдмунд Берк - критик Французской революции

Главы из книги
"Размышления англичан о Французской революции:
Э.Берк, Дж.Макинтош, У.Годвин"
Москва
1996

Часть III.
Идеи Берка в историографии
Французской революции


Когда Эдмунд Берк, исходя из конкретных задач текущей политики, писал о Французской революции, то он, конечно же, не мог и представить себе, что его сочинения, носившие в значительной степени публицистический характер, окажут влияние на последующую трактовку французских событий авторами исторических исследований. Однако это произошло уже при его жизни.

Выдвинутая им концепция "заговора" как основной причины падения монархии получила своеобразное преломление в многотомном труде "Мемуары по истории якобинизма", написанном в Англии французским эмигрантом, аббатом Огюстеном Баррюэлем (1741-1820)(1). На рубеже XVIII - XIX вв. эта книга была весьма популярна в Европe(2) и даже некоторое время определяла восприятие Французской революции общественным мнением других стран(3).

Баррюэль еще при Старом порядке прославился критикой философии Просвещения(4). По прибытии в Англию он вместе с другими эмигрантами побывал в Бэконсфильде и лично засвидетельствовал почтение автору "Размышлений о революции во Франции"(5). Судя по одному из писем Баррюэля, в котором он несколько лет спустя напоминал Берку об этом знакомстве(6), в дальнейшем они не поддерживали отношений, что, впрочем, не помешало Берку заметить и высоко оценить одну из первых работ этого историка, изданных в Англии(7). В письме друзьям от 15 сентября 1793 г. Берк сообщал: "Есть такая книга, опубликованная аббатом Баррюэлем, которая содержит подробное описание начавшихся репрессий; я совершенно убежден, что ей можно верить. Дошедшие до меня сведения дают основание полагать, что он скорее недоговаривает, чем преувеличивает. Книга называется "История духовенства во время Французской революции"(8).

Намеченная в данном сочинении трактовка причин революционного кризиса получила дальнейшее развитие и подробное обоснование в многотомном труде Баррюэля по истории якобинизма. Взяв на вооружение весьма популярную среди французских эмигрантов(9) идею Берка о существовании в предреволюционной Франции "заговора" атеистов против религии и власти, Баррюэль постарался наполнить этот, высказанный в достаточно общей форме тезис конкретным содержанием. По его словам, все происшедшее стало результатом хитроумного и коварного замысла: "Во Французской революции все, включая самые страшные злодеяния, было заранее предусмотрено, обдумано, спланировано, решено, предписано..."(10)

Если Берк применял понятие "заговор" в весьма широком, едва ли переносном смысле как символ союза между разными социальными группами, объединенными общей целью, то Баррюэль трактовал данный термин буквально, обозначая им вполне конкретные действия реальных лиц, задумавших, по его словам, уничтожить монархию и церковь. Среди "заговорщиков" он выделял три категории. Первая - противники христианской веры. "За много лет до Французской революции люди, назвавшие себя философами, злоумышляли против Бога Евангелия, против всего христианства, не делая различий между протестантами и католиками, между англиканами и пресвитерианами..." - писал Баррюэль(11). Ко второй категории "заговорщиков" французский аббат относил философов, выступавших против монархической формы правления. Обе группы, заявлял он, заключили между собой союз и, объединившись в масонских ложах, принялись совместно плести тайную интригу. И наконец, в заговор вошли сторонники "анархии" - "те, кто строил козни не только против христианства, но и против любой религии вообще, включая естественную религию (religion naturelle), не только против королей, но и против любых властей вообще, против гражданского общества в целом и даже против всех видов собственности"(12). К этой категории Баррюэль относил иллюминатов.

Именно такая тройственная коалиция, утверждал он, подготовила и осуществила во Франции революционный переворот, а сама выступила в нем под именем якобинцев. "...Вся Французская революция - не что иное, как следствие обязательств, возложенных данной сектой на своих приверженцев, а именно - результат ее стремления, ее твердого, неизменного и непоколебимого намерения повсеместно уничтожить церковь, трон и общество"(13).

Избранный автором способ аргументации был достаточно прост: сравнивая принципы законодательства и лозунги революции с идеями Просвещения, и подчеркивая их значительное (по крайней мере внешне) сходство, он считал, что последнее служит убедительным доказательством существования заговора философов. Вот как, например, выглядела его оценка Декларации прав человека и гражданина 1789 г.: "Согласно первому закону, принятому этими законодателями, провозглашалось, что все люди равны и свободны; что всей полнотой суверенитета обладает нация; что закон есть не что иное как выражение общей воли. Еще за полвека до них то же самое заявляли в своих учениях Монтескье, д'Аржансон, Жан-Жак (Руссо - А.Ч.) и Вольтер. Точно так же все софисты в своих Лицеях, все адепты франкмасонства в своих ложах, все иллюминаты в своих притонах сделали подобные принципы гордыни и мятежа основой своих тайных замыслов. Таким образом, все эти разрушительные идеи всего лишь перекочевали из их школ и обществ, открытых и тайных, на первую страницу революционного свода законов"(14).

Подобной системой доказательств автор фактически загонял многогранную историческую реальность в жесткие рамки весьма упрощенной схемы, которая, впрочем, придавала его рассуждениям несомненную стройность и логичность. Если же добавить к этому уверенную, пожалуй, даже несколько авторитарную манеру изложения, а также привлечение довольно большого числа источников (в основном - опубликованных сочинений и переписки), то во многом будет понятно, почему выводы Баррюэля первое время воспримались читающей публикой как более чем убедительные. Такое же впечатление данная работа произвела и на Берка.

Примерно за два месяца до своей кончины он получил только что вышедший из печати первый том "Мемуаров по истории якобинизма" с письмом автора и, прочитав книгу, ответил ему 1 мая 1797 г. следующим посланием: "Мне нелегко выразить то, насколько познавательным и приятным оказался для меня первый том Истории якобинизма. Все это замечательное повествование опирается на документы и свидетельства, приведенные с самой что ни на есть юридической последовательностью и точностью. Ваши размышления и рассуждения перемежаются бесчисленными доказательствами, приводимыми в самых подходящих местах, чтобы направлять чувства читателя и предотвращать возможные возражения. Общая направленность достойна восхищения со всех точек зрения: политической, религиозной и, да будет мне позволено употребить незаслуженно опозоренное слово, философской. Насколько я могу судить о французском языке, это - стиль высшей пробы. Я с нетерпением ожидаю второго тома; но главное из моих пожеланий - чтобы данная работа получила самое широкое распространение во Франции, если сие каким-либо образом осуществимо. Ради этого я был бы готов, по мере возможностей бедного индивида, выступить добровольным подписчиком".

Далее, вспоминая в связи с прочитанным свой давний визит во Францию, Берк продолжал .: "Я лично знал пятерых из числа ваших главных заговорщиков и осмеливаюсь утверждать, что, по моим точным сведениям, уже в 1773 г., они готовили заговор, столь хорошо вами изображенный, причем делали это именно таким образом и на таких принципах, как вы столь правдиво описали. Об этом я могу говорить как свидетель"(15).

После смерти Берка его послание получило широкую огласку, превратившись тем самым из эпизода частной переписки в факт общественно-политической жизни. 30 ноября 1798 г. оно было напечатано в эмигрантской газете "Paris" известным французским журналистом контрреволюционного толка Жаном Пелтье(16). Переводчик Баррюэля Роберт Клиффорд включил выдержки из письма в предисловие английского издания "Мемуаров..." (17), а затем полностью опубликовал этот документ во введении к собственной интерпретации, поднятой аббатом темы(18). Имя Берка таким образом оказалось тесно связано с именем Баррюэля, предпринявшего первую попытку исторически обосновать выдвинутую английским мыслителем концепцию "заговора". Однако свидетельствовало ли это о полном совпадении взглядов двух авторов на французские события?

Не трудно понять чувства Берка, который, увидев в труде Баррюэля подтверждение своих мыслей об особой, идеологической природе Французской революции и беспрецедентной социальной опасности феномена якобинизма, поспешил перед смертью поддержать его, как еще одного союзника в идейно-политической борьбе. И все же было бы ошибкой ставить знак тождества между их воззрениями, как делают некоторые авторы(19). Интерпретация революционных событий Берком, несомненно, многогранней и глубже. Баррюэль воспринял и абсолютизировал лишь один из ее аспектов, сведя все богатство истории и предыстории революции к подрывной деятельности заговорщиков.

Приведу лишь один пример, демонстрирующий различие их подходов. Берк, резко порицая голый рационализм большинства просветителей, отнюдь не отвергал всю философию Просвещения. Так, он чрезвычайно высоко отзывался о "гении Монтескье", который, изучая общество, применял исторический метод исследований, а не оперировал далекими от жизни абстракциями(20). Баррюэль же, не вникая в тонкости различных философских теорий, осуждал Просвещение в целом как наглядное проявление "заговора", а Монтескье, в частности, считал одним из вождей противников монархии(21).

Не удивительно, что столь упрощенное объяснение революционных событий сделало Баррюэля мишенью для критики со стороны последующих поколений исследователей. Однако едва ли правомерно предъявлять требования современной науки к сочинению более чем двухсотлетней давности. Для своей же эпохи оно стало заметной вехой в становлении консервативной идеологии. Как отмечает английский историк У. Р. Эверделл: "Не считаться с усилиями Баррюэля и его коллег - романистов апологетического (по отношению к католицизму - А. Ч.) направления, значит чрезмерно недооценивать интеллектуальные и организационные способности тех мыслителей XVIII в., что не являлись философами (Просвещения - А. Ч.)" (22).

Кроме того, при всех недостатках работы Баррюэля, видимых сегодня и невооруженным глазом, нельзя не воздать ему должное за то, что он привлек внимание позднейших исследователей к темам "Масоны и Просвещение", "Масоны и Французская революция". Вызванные его книгой споры продолжались многие десятилетия после смерти самого автора, и даже в первой половине ХХ в. историки, занимавшиеся данной проблематикой, находили уместным вступать с ним в полемику(23).

* * *

В еще большей степени идеи Берка оказали влияние на творчество крупнейшего в XIX в. консервативного историка Французской революции Ипполита Тэна (1828-1893). С сочинениями английского мыслителя Тэн познакомился задолго до того, как приступил к работе над своим фундаментальным трудом "Происхождение современной Франции". Уже в "Истории английской литературы" он посвятил Берку несколько прекрасных страниц, выразив свое безмерное восхищение перед тем, кого считал "первым умом своего времени": "Среди всех других он выделялся широтой мышления, которая, получив развитие благодаря образованию и философским штудиям, наделила его способностью целостного и разностороннего понимания текстов, конституционных актов, цифр, - способностью постигать скрытые причины событий и глубинный смысл вещей... Он хотел сделать так, чтобы человеческое общество опиралось на принципы морали, он требовал благородства в ведении дел и, похоже, считал своим долгом будить и укреплять все те добрые чувства, что скрыты в сердце человека. Он доблестно сражался за это благородное дело против посягательств на него: в Англии - со стороны властей, во Франции - народа, в Индии - частных лиц."(24). Тэн чрезвычайно высоко ценил заслуги Берка и как оратора, и как теоретика: "Исчерпывающее описание системы управления государством, всеобъемлющая история английской Индии, завершенная теория революций и политики - вот что нес с собой полноводный поток красноречия, выходивший из берегов, чтобы обрушиться всей своей несокрушимой мощью и огромной массой на любое преступление, которое хотели бы оставить безнаказанным, на любую несправедливость, которую хотели бы оправдать"(25).

В "Происхождении современной Франции" Тэн тоже отзывался о Берке как "о самом великом теоретике политической свободы"(26) и, когда считал необходимым, в подтверждение своих доводов ссылался на его мнение. Например, когда констатировал, что деизм и атеизм не получили в Англии широкого распространения, хотя эта страна и была колыбелью просветительской философии(27). Или, когда цитировал видных английских и американских мыслителей, современников революции, полагавших уже в период работы Учредительного собрания, что французы в своих реформах зашли слишком далеко: "В 1790 г. Берк в книге, являвшейся одновременно пророчеством и литературным шедевром, прямо предрек установление в конце революции военной диктатуры и "самого неограниченного деспотизма, который когда-либо существовал под небeсами"(28).

Впрочем, близость воззрений Берка и Тэна мы можем наблюдать не только там, где ее признает сам французский историк. Нельзя не отметить удивительное сходство взглядов обоих мыслителей на человека и общество, хотя их представления имели совершенно разную философскую основу: Берк стоял на позициях христианского провиденциализма, Тэн был приверженцем позитивизма.

Но между ними имело место полное согласие относительно того, что природа человека сложна и противоречива, поскольку в ней, как в капле воды, отражается бесконечное многообразие и противоречивость вселенной в целом. Правда, Берк, рассуждая об этой связи естественного и социального, вспоминал об едином Создателе всего сущего, а Тэн ссылался на данные естественнонаучных изысканий. "Какая долгая история животного и растительного мира предшествовала нашей истории, - писал он. - ... И вот, наконец, появился человек, пришедший после всех, распустившийся, словно последняя почка на верхушке огромного древнего дерева... Так пусть же он не забывает никогда, - если хочет понять собственное бытие, - рассматривая себя, видеть и других своих соседей, расположившихся ниже его, но выросших из того же ствола"(29).

Доказывая противоречивость природы людей, и Берк, и Тэн резко критиковали широко распространенную в век Просвещения идею "доброго дикаря", согласно которой, альтруизм был изначально свойственнен человеческой натуре, "испорченной" затем прогрессом цивилизации. Вот только Берк порицал одномерность подобных представлений, исходя из диалектики христианского понимания человека, как венца творений Божьих и одновременно носителя первородного греха; а Тэн напоминал о биологическом происхождении людей: "...Даже если еще и нельзя считать точно доказанным, что человек - по крови дальний родственник обезьяны, то во всяком случае очевидно: по своему строению он является животным очень близким к обезьяне, имеющим клыки, плотоядным и хищным, бывшим некогда людоедом, а потом ставшим охотником и воином. Вследствие этого в нем сохраняется неистощимый запас зверства, свирепости, диких и разрушительных инстинктов..."(30)

Как и Берк, Тэн критиковал рационалистические теории просветителей XVIII в. за наивную веру во всемогущество человеческого разума. Интересуясь исключительно интеллектуальной сферой жизни людей, рационалистическая философия, по мнению Тэна, была не способна понять ту "подлиную индивидуальность личности, что на самом деле существует в природе и в истории, а именно - все ее необъятное многообразие, обилие свойств, весь этот цельный организм, состоящий из отдельных черт и особенностей, которые накладываются одна на другую, взаимно связаны и тесно переплетены между собой"(31).

Ссылаясь на результаты исследований в области естественных наук, Тэн подчеркивал весьма ограниченную роль рациональных начал в жизни людей: "То, что мы у человека называем разумом, вовсе не есть врожденное, первичное и постоянное свойство; напротив, это весьма позднее приобретение, весьма сложное и хрупкое. Достаточно иметь минимальные представления о физиологии, чтобы знать: это - состояние неустойчивого равновесия, зависящее от столь же неустойчивого состояния мозга, нервов, крови и желудка. ...Разум не только не присущ человеку от природы, не только не составляет всеобщего явления в человечестве, но, надо также признать, его влияние на поведение человека и человечества весьма ничтожно. ...Истинные хозяева человека - его психический склад, телесные потребности, животный инстинкт, наследственный предрассудок, воображение, преобладающая страсть в целом, а в частности - личный интерес, интерес семьи, касты, партии"(32).

Подобно Берку, Тэн считал, что человек может подняться над животным миром и стать собственно личностью только в обществе, которое способствует развитию его интеллекта и накладывает узы на природные инстинкты, сдерживая их разрушительное проявление. "Каждый индивидуум, - писал Тэн, - появляясь на свет, уже состоит должником государства, и по мере взросления долг этот не перестает расти, ибо только благодаря государству, только под покровительством законов и защитой общественной власти, предки человека, а затем его родители могли дать ему жизнь, материальные блага и воспитание. Его способности, мысли, стремления - всю его нравственную и физическую сущность в той или иной степени сформировало общество, хотя бы в качестве воспитателя и хранителя его интересов"(33).

Однако, по глубокому убеждению историка, и здесь разделяющему мнение Берка, общество способно играть роль созидателя и защитника человеческой личности только при условии непрерывности своего развития и сохранении преемственности, благодаря которым и происходит медленное, но верное накопление исторического опыта многих поколений, сбережение и преумножение духовных и материальных ценностей. "Нация, - подчеркивал Тэн, - не имеет права произвольно распоряжаться своим достоянием, рисковать им в угоду фантазии, жертвовать им ради испытания теории или во имя интересов одного класса, каким бы многочисленным он ни был. Ведь это общее достояние принадлежит не только нынешнему поколению, а всей совокупности их в прошлом, настоящем и будущем. Каждое поколение является лишь временным распорядителем и хранителем бесценного и славного наследия, которое оно получило от предшественников и должно передать преемникам"(34).

Сокровищницей накопленного за многие века опыта социальной жизни Тэн считал национальные традиции и обычаи, имеющие нередко иррациональную форму. Выше уже было показано, как в защиту предрассудков выступал Берк, осуждавший их противопоставление разуму. На той же точке зрения стоял и Тэн: "Наследственный предрассудок - это вид разума, не сознающего себя таковым. ...Когда мы присмотримся к нему поближе, то увидим, что он, как и наука, имеет своим источником долгое накопление опыта: люди путем множества проб и ошибок пришли наконец, к пониманию, что тот или иной способ жить и мыслить единственно пригоден в их ситуации, что он удобнее и полезнее всех остальных, так что какой-либо порядок или какая-либо догма, которые кажутся нам теперь результатом некоего произвольного соглашения, некогда появились как испытанное практикой средство достижения общественного блага. ...В целом, чем более распространен и чем древнее какой-либо обычай, тем более глубоко он обоснован мотивами физиологии, гигиены, общественной безопасности"(35).

К числу важнейших гарантий естественного развития общества Тэн относил религию. Xотя он не питал к ней такого пиетета, как Берк, и рассматривал ее чисто прагматически, тем не менее считал веру в Бога необходимым компонентом социального бытия: "...Она способна силой своего огромного авторитета помочь совести справиться с врожденным эгоизмом, она может сдержать безумный порыв диких страстей, направить стремления человека к самоотречению и самопожертвованию, может заставить его, забыв о себе, целиком отдаться делу служения истине и другим людям, породить аскетов и мучеников, сестер милосердия и миссионеров. Таким образом, религия преставляет собой чрезвычайно ценный и в то же время естественный элемент каждого общества"(36).

Такие общефилософские представления и послужили Тэну методологической основой исследования событий Французской революции. Не имея возможности в рамках данной работы подробно анализировать этот фундаментальный труд, отмечу лишь, что, признавая наличие при Старом порядке острых социальных противоречий, Тэн полагал: сами по себе они не смогли бы вызвать революционных потрясений. Глубина и катастрофический размах кризиса были, по его мнению, обусловлены прежде всего состоянием умов во французском обществе конца XVIII в. С развитием культуры Просвещения Тэн связывал распространение "классического духа", под которым понимал рационалистический взгляд на мир, сопряженный с критикой исторически сложившихся социальных ценностей за то, что они якобы не имеют "разумного" обоснования. Взамен них философы предложили новые, отвечающие требованиям "чистого разума", но по этой же причине совершенно абстрактные и не практически никак не связанные с реальной действительностью. "Следовать при любом научном объяснении с полным доверием, без оглядки и опасения методу математиков: вывести, определить и обособить несколько очень простых и очень широких понятий, а затем, отказавшись от опыта, сравнивать и комбинировать их, чтобы из полученного таким образом искусственного сочетания вывести чисто умозрительным путем все те следствия, которые оттуда вытекают, - вот обычный прием, свойственный классическому духу," - полагал Тэн(37).

По его словам, именно увлечение просвещенных кругов химерами абстрактных теорий и распространяемый модной философией нигилизм в отношении традиционных социальных ценностей лишили правящие сословия способности реально оценивать ситуацию в обществе и привели к утрате ими контроля над многомиллионной массой простого люда: "В этом высшем классе, обезоруженном самою своей гуманностью, не оказывается ни одного политика, свободного от иллюзий и способного действовать; в этом множестве людей с самыми лучшими намерениями и с тонким умом не находится никого, кто мог бы защитить общество от двух врагов всякой свободы и всякого порядка, а именно - от заразы демократических иллюзий, которой подвержены даже самые лучшие головы, и от вторжения грубой силы черни, парализущего самые лучшие законы"(38).

Собственно содержание Французской революции, согласно Тэну, на первых порах как раз и состояло в параллельном развитии этих двух процессов: "внизу" - полная анархия, разгул самых низменных и разрушительных инстинктов темной массы, в одночасье лишившейся всех сдерживающих начал, "вверху" - совершенно оторванное от реальной жизни законотворчество просвещенных утопистов, еще больше усугубляющее кризис. Впрочем, оставим в стороне описание Тэном "народной анархии", произведенное с привлечением большого фактического материала, впервые введенного им в научный оборот. Отметим лишь, что, несмотря на острый полемический тон работы, иногда в данном отношении граничащей с памфлетом, заслуги Тэна в изучении роли "низов" были признаны даже его идейными оппонентами. Так, П. А. Кропоткин отмечал: "У Тэна история революции является в совершенно ином виде, чем у других историков. Люди, на которых сосредотачивалось внимание прежних историков, у него исчезают. Его книга написана не для возвеличивания Робеспьера, как "История" Луи Блана, не для оправдания Дантона, как художественная история Мишле, - в ней видно, как народ делал революцию". И далее: "После Тэна формальная история революции уже невозможна. Будущая история революции должна быть историей народного движения за этот период"(39). А вот мнение видного историка-марксиста А. Собуля: "Не следует забывать, что Тэн указал направление поисков, которые не могли не принести плодов. Он пролил свет на социальный характер движения секций и показал, чем оно угрожало буржуазии"(40).

Однако нас сейчас интересуют прежде всего точки соприкосновения в трактовках революции Берком и Тэном. А они, пожалуй, как нигде ярко проявились в оценках деятельности входивших в революционный лагерь представителей просвещенных слоев общества. Вслед за английским мыслителем Тэн критиковал большинство мер Национального собрания Франции за чрезмерный радикализм, связанный с желанием преобразовать социальную действительность по умозрительным схемам философов: "...Во всем, что касалось политических институтов и общественного устройства, оно действовало как академия утопистов, а не как состоящее из практиков законодательное учреждение... Преднамеренно оно отказывалось видеть перед собой реального человека и упорно рассматривало его как некое абстрактное существо, созданное авторами книг. Затем с ослеплением и жестокостью хирурга-теоретика оно уничтожило в обществе, превращенном им в лабораторию для испытания своих теорий, не только нарывы и деформации жизненных органов, но и сами эти органы..."(41)

Действуя подобным образом, законодатели, по мнению Тэна, разрушили исторически существовавшие социальные связи и вызвали полный распад общества. Страна, лишившись государственных и социальных институтов, фактически вернулась к состоянию дикости. И тогда в воцарившемся хаосе появилось на свет невиданное прежде явление общественной жизни, которое и определило дальнейшее развитие революции, - якобинизм. "В таком распавшемся обществе, где народные страсти -единственная реальная сила, власть оказывается у той партии, которая, льстя им, подчиняет их себе. Поэтому наряду с законным правительством, не способным ни умерить их, ни удовлетворить, образуется незаконное правительство, их поощряющее, возбуждающее и направляющее. По мере того, как первое разлагается и слабеет, второе крепнет и консолидируется, пока, наконец, не станет законным, заняв место первого", - писал историк(42).

Исследованию якобинизма отведено одно из центральных мест в работе Тэна. Необходимо подчеркнуть, что подобно Берку, он использует данный термин не просто как название одной из политических "партий", но придает ему гораздо более широкое социальное, идеологическое и психологическое значение. К числу якобинцев, считал Тэн, принадлежали люди, как правило, не чуждые образования, но по тем или иным причинам - кто по молодости, а кто в силу ограниченных способностей - не преуспевшие в обычной жизни: "врачи без практики, адвокаты без клиентов", мелкие чиновники, бывшие студенты, представители богемы, однако для всех них был характерен прежде всего определенный склад ума, в котором доминировали догматизм и честолюбие. В условиях обычной жизни подобные качества оставались в зародыше, поскольку существовавшие общественные институты не позволяли найти им применение, зато период краха социальных устоев открыл перед ними широкие возможности для беспрепятственного развития: "Теперь догматический ум и безграничное честолюбие могут преуспеть, поскольку больше нет мешавших им прежних учреждений и способной их обуздать физической силы. Напротив, своими теоретическими декларациями и их применением на практике новый строй приглашает к проявлению этих качеств. Ибо, с одной стороны, конституция провозглашает себя основанной на чистом разуме и выступает с целым рядом отвлеченных принципов, из которых якобы прямо вытекают все ее конкретные предписания... С другой стороны, она фактически делает все власти выборными и передает клубам право контроля над должностными лицами..." (43)

Рекрутируя членов своей "партии" из маргинальных слоев общества(44) и объединяясь вокруг революционных клубов, густой сетью покрывших Францию, якобинцы, указывает Тэн, образовали своего рода государство в государстве: "...Это - конфедерация тысячи двухсот олигархий, управляющих своей клиентелой из числа пролетариев, согласно приказаниям, исходящим из Парижа; это - целое государство, организованное, активно действующее, обладающее центральным правительством, собственной вооруженной силой, своей официальной газетой, регулярной перепиской, открыто провозглашенной политикой, постоянными должностными лицами, местными представителями и агентами"(45). Благодаря сплоченности, решительности и беспощадности к противникам якобинцы, составлявшие явное меньшинство по сравнению с другими гражданами, постепенно подчинили себе остальное население страны, которое, отмечает Тэн, ссылаясь на статистику, с 1790 г. стало отходить от активной политики(46). Конечным же итогом "якобинского завоевания" стало установление диктатуры революционного правительства.

Феномен якобинизма, согласно Тэну, характеризовался прежде всего определяющей ролью утопической идеологии по отношению к политике. В этом была и слабость, и сила якобинцев: "...Когда возникает необходимость установить постоянные законы, то есть приспособить социальный механизм к характерам, условиям жизни, обстоятельствам, такого склада ум бесполезен и даже вреден как никакой другой, ибо по самой своей сути он близорук... Но когда речь идет о захвате власти или насильственном введении диктатуры, его механическая прямолинейность не только не вредит ему, но, напротив, бывает полезна. Его не останавливает и не смущает, как государственного мужа, необходимость знакомиться с положением вещей, ...он заранее знает, какое правительство законно и какие законы полезны. Строит ли он или разрушает, его действия всегда прямолинейны, быстры и энергичны. Ведь если для выяснения того, что необходимо двадцати шести миллионам французов, требуются долгие размышления, то одного беглого взгляда вполне достаточно, чтобы понять, в чем нуждаются абстрактные, существующие лишь в теории люди"(47).

Олицетворением якобинского режима Тэн считал Робеспьера, представлявшего собой, по его мнению, законченный тип догматика и утописта(48). Именно Робеспьер дал наиболее развернутое обоснование революционного террора абстрактными принципами "республиканской морали": "Согласно его толкованию, теория делит французов на две категории: с одной стороны - аристократы, фанатики, эгоисты, нравственно испорченные люди, словом, дурные граждане; с другой стороны - патриоты, философы, люди добродетельные, иначе говоря, члены секты. Благодаря такому разграничению, весь необъятный мир моральных и общественных отношений, к которому оно применяется, оказывается определен, описан и выражен одной единственной антитезой. И задача государственной власти становится более чем очевидна: нужно подчинить злых добрым или, что еще проще, уничтожить злых: для этого надо широко использовать конфискации, тюрьмы, ссылки, потопления и гильотину"(49).

Якобинский режим, таким образом, воспринимался Тэном прежде всего как власть приверженцев абстрактной рационалистической идеологии, пытавшихся перекроить по ее меркам исторически сложившуюся социальную реальность(50). Совпадение в данном отношении его оценок с трактовкой Берка заметно невооруженным глазом. На явное сходство их взглядов обратили внимание и некоторые оппоненты Тэна из числа его современников, поставившие ему в вину "вторичность" концепции. Например, Ж. Жорес, процитировав соответствующий отрывок из "Размышлений", заключил: "...Вот первая формулировка того политического и социального натурализма, который Тэн и его ученики противопоставляют мнимому абстрактному идеализму, мнимой метафизике Французской революции. Именно ритор Берк оказывается великим изобретателем этой глубокой философии"(51).

Действительно взяв за отправную точку для освещения ряда ключевых моментов французской истории XVIII в. некоторые положения трактовки ее Берком, Тэн, однако, строил свои выводы на основе изучения обширного фактического материала. Причем его исследование не только в целом отвечало достаточно высоким требованиям исторической науки того времени, но в каких-то отношениях оказалось и впереди ее. В частности, это относится к его изысканиям в области социальной психологии. По признанию одного из крупнейших представителей марксистской историографии Французской революции Ж. Лефевра, именно начиная с Тэна "коллективная психология стала для историка необходимым инструментом исследования"(52).

В целом же работа Тэна была в свое время крайне враждебно встречена историками либерального и социалистического направлений(53), из-за чего ее значение и в дальнейшем явно недооценивалось специалистами по Французской революции. И только наметившееся в последние годы идеологическое "охлаждение" историографии данной темы открыло возможность для переосмысления творческого наследия этого автора. Как отмечает современная французская исследовательница М. Озуф, по меньшей мере, две основные идеи Тэна могут иметь хождение и в наши дни. Во-первых, его мысль о том, что демократический эксперимент чреват опасностью превращения общества в конгломерат практически не связанных друг с другом индивидов, которые, спасаясь от охватывающего их чувства одиночества и незащищенности, готовы поддержать любую абстрактную идею, дающую им ощущение единства, даже если за этим следует установление деспотизма. Во-вторых, - понимание того, насколько хрупкими являются достижения цивилизации и как легко они могут быть разрушены из-за убийственного легкомыслия людей. "Хотя эти пророчества были непонятны в 80-е годы XIX в., они оказались поразительными для ХХ столетия, которому он предрек "перспективу резни и банкротства", "рост межнациональной розни и недоверия", "порочное применение полезных открытий, совершенствование средств уничтожения, откат к эгоизму и зверским инстинктам, к нравам и морали древнего города и варварского племени". Его подозрительное отношение к прогрессу, его предвидение грядущих катастроф, его почти сверхчеловеческая одержимость идеей - все то, из-за чего его не хотели читать век назад, сегодня, напротив, заставляет нас внимательно к нему прислушаться"(54). Впрочем, нельзя не отметить, что во многом этими идеями французский историк и мыслитель был обязан своему английскому предшественнику. "Долг Тэна перед Берком огромен", - констатирует М. Озуф(55).

* * *

Выдвинутая Берком и воспринятая Тэном мысль о том, что одна из ключевых особенностей Французской революции состояла в попытке реализации насильственным путем утопического идеала, получила дальнейшее развитие и обоснование в трудах французского историка консервативного направления Огюстена Кошена (1876-1916)(56). И хотя он прямо не ссылался на Берка, идеи английского мыслителя нашли отражение в его трактовке революции, возможно, благодаря влиянию Тэна, которого Кошен считал своим непосредственным предшественником и горячо защищал от критики А. Олара(57).

Впрочем, некоторые места в работах Кошена дают основание предполагать возможность непосредственного влияния на него идей Берка. Так, противопоставляя Французскую революцию английской 1688 г., этот историк практически повторял аргументацию автора "Размышлений". По словам Кошена, Славная революция установила "фактическую свободу", отвечавшую реальному положению вещей. Права англичан были гарантированы договором между королем, с одной стороны, купцами и крестьянами - с другой. Такая же "фактическая свобода", полагал он, существовала и во Франции при Старом порядке, причем, по видимому, даже в более широком масштабе, чем в Англии; но "свободы" французов были более разнолики и многочисленны, ибо у различных городов, сословий, провинций имелись свои права и обязанности: "существовала не одна, а тысячи конституционных хартий", которые основывались на "фактическом положении вещей", на традициях, на частных соглашениях(58). Мировоззрением, наилучшим образом соответствовавшим этому "реальному обществу", был католицизм(59).

В отличие от английской революции 1688 г., французская, разрушившая "реальную свободу" Старого порядка не вызывалась насущными потребностями общественной жизни, утверждал Кошен, она - дело рук философов, а не купцов и крестьян, воплощение "абстрактной идеи всеобщей свободы, основанной на принципе, а не на реальном положении дел"(60). Согласно концепции этого историка, кризис конца XVIII в. стал прежде всего следствием процессов, происходивших в общественном сознании. Вопроса об экономических предпосылках революционных событий Кошен практически не касался и лишь однажды вскользь заметил, что если у революции и были такие "реальные причины", как неправильно организованный фискальный режим, то они играли некоторую роль лишь на ее начальном этапе, но уж никак не 10 августа 1792 г. или 31 мая 1793 г.(61)

Отвергая теорию "заговора" в интерпретации О. Баррюэля(62), Кошен, однако, не признавал и стихийного характера революции. По его мнению, подготовка к ней фактически велась на протяжении более 30 лет в "обществах мысли" (les sociйtйs de pensйe), к которым он относил масонские ложи, академии, литературные, философские и агрономические кружки, музеи, лицеи и другие просветительские объединения, широко распространенные во Франции XVIII в. Это, отмечал историк, были добровольные ассоциации, "созданные ради единственной цели - объединить свои познания, мыслить сообща, только из любви к сему искусству и безо всяких практических намерений, совместно искать умозрительную истину из любви к ней"(63). Все такие "общества" отличались демократической структурой и стремлением содействовать развитию рационалистической философии.

Возникновение их Кошен датировал 50-ми годами XVIII столетия. Появившись на свет, "общества мысли" стали быстро распространяться и вскоре густой сетью покрыли всю Францию. Развитие их, по утверждению Кошена, подчинялось объективным социологическим законам, действующим в ассоциациях подобного рода. В "реальной жизни", писал он, людей объединяет то, что в результате повседневной деятельности, в том числе трудовой, они вырабатывают определенную систему убеждений, которые становятся основой социального согласия, чему пример - христианская религия. "Общества" же, напротив, возникли с целью нахождения истины и создания общей идеологии, т. е. формальное объединение лиц тут появилось раньше, чем сложилась их идейная близость. Этим, по мнению Кошена, и были обусловлены глубокие различия в ценностях "социального мировоззрения" (т. е. мировоззрения членов "обществ") и "мировоззрения реального"(64).

Характерной чертой "обществ мысли" Кошен считал полный отказ от "реальной деятельности". Средством поиска истины для их членов была устная дискуссия, переписка и голосование. Истинным оказывалось то, что большинство членов "общества" таковым признавало. Главным достоинством любой идеи соответственно становилась ее очевидность, доступность для восприятия всеми членами ассоциации. Единственным методом познания было абстрактное, "чистое мышление". И если в "реальном мире" мысль, по убеждению Кошена, не должна отрываться от таких основополагающих ценностей, как вера, традиция и опыт(65), то для "чистого мышления" все это не имело никакой значимости: "Не было больше необходимости ни в Боге, ни в короле, ни в заботе о своих делах, потому что можно было развлекаться, предаваясь каждый вечер "философской" беседе, потому что, снимая шляпу при входе в ложу, каждый оставлял свои заботы за дверью, дабы выходя вернуться к ним"(66). Более того, поскольку всякая связь с реальностью только мешала "чистому мышлению", все "позитивные понятия" - вера, авторитет, традиция, уважение к власти и т. д. - были объявлены в "обществах" предрассудками(67).

Распространение "социального мышления", по словам Кошена, представляло собой именно то, что обычно называют "прогрессом Просвещения"(68). Этот процесс вызвал глубокие сдвиги в общественном сознании. "Благодаря ему привилегированные забыли о своих привилегиях; мы могли бы также привести пример ученого, забывшего об опыте, верующего, забывшего о вере" - писал историк(69). "Философия", ставя под сомнение разумность прежних моральных ценностей, подрывала реально существовавшие социальные связи, что Кошен определял как "индивидуалистический бунт против всех моральных устоев"(70).

По его утверждению, члены "обществ" образуют во Франции второй половины XVIII в. целое государство в государстве. Эта "литературная республика", порожденная "социальным мышлением" и никак не связанная с реальной жизнью, представляет собой некий "мир в облаках", куда открыт доступ лишь посвященным в тайны философии. Она "имеет свою конституцию, своих магистратов, свой народ, свои почести и свои усобицы. Там тоже (как и в "реальном мире" - А. Ч.) изучают проблемы политики, экономики и т. д., там рассуждают об агрономии, искусстве, морали, праве. Там дебатируются текущие вопросы, там судят должностных лиц. Одним словом, это маленькое государство - образ большого с одним лишь отличием: оно не является большим и не является реальным"(71). "Мир в облаках " имел свою столицу - масонскую ложу "Великий Восток"(72), своих законодателей - энциклопедистов, свои парламенты - светские салоны; в каждом городе литературные общества и академии представляли собой "гарнизоны мыслителей", готовые по приказу из центра выступить против духовенства, двора или литературных оппонентов(73).

Жизнь "литературной республики", считал Кошен, развивалась в соответствии с объективными социологическими законами и прежде всего - по "закону отбора и вовлечения", согласно которому, углубление в область философских абстракций имело следствием постепенный отсев тех, кто не мог полностью порвать связь с реальной жизнью. Оставались наиболее способные к существованию в идеальном мире, созданном "чистой мыслью". Они сплачивались все теснее и продолжали свое движение в "мире облаков"(74). Непосредственным результатом действия этого закона были постоянные "чистки" в "обществах" и "бескровный террор" против инакомыслящих, подвергавшихся травле в литературных кругах(75).

Кошен не придавал большого значения расхождениям во взглядах различных философов-просветителей. Гораздо важнее для него было единство применявшегося ими метода, каковой состоял в рационалистическом подходе к социальным проблемам и трактовке их с позиций абстрактного индивида вообще(76). Квинтэссенцией философии Просвещения Кошен, подобно Берку и Тэну, считал теорию "общественного договора" Руссо, поскольку видел в ней точную модель "литературной республики". Абсолютная свобода мнений, равенство всех граждан, принятие решений путем голосования - то есть главные черты политического идеала Руссо уже были реализованы в повседневной практике "философских обществ", полагал историк: "Граждане Жан-Жака - это не новые люди без предрассудков и традиций, это - обычные, потрепанные жизнью люди, утратившие в искусственном мире обществ и предрассудки, и традиции"(77). Ключевые же принципы доктрины Руссо - свобода и равенство - представляли собой, по мнению Кошена, всего лишь умозрительный идеал, абстракцию, приемлемую только для выдуманного "мира в облаках", но не для реальной жизни: столкновение с реальностью неминуемо должно было повлечь за собой крах подобной системы(78).

Французская революция, согласно Кошену, оказалась именно таким столкновением, попыткой воплотить абстракцию в жизнь, попыткой "мира в облаках" завоевать "реальный мир". В народных и патриотических обществах революционного периода историк видел прямых наследников "обществ мысли", действовавших по тем же объективным законам. Так, "законом отбора и вовлечения" он объяснял следовавшие одна за другой "чистки" Якобинского клуба (изгнание фейянов, жирондистов, дантонистов и т. д.). В результате их происходил автоматический отбор индивидов, наиболее приспособленных для жизни "обществ" - людей без собственного мнения и личных привязанностей(79). Например, Эро де Сешелю, пережившему целый ряд подобных "чисток", приходилось каждый раз от чего-то отказываться - от происхождения, от славы литератора, от гордости философа, от своих вкусов, склонностей, благ жизни(80). В результате отбора сложился круг людей, подчинивших себе всю жизнь "обществ". "Таким образом, - писал Кошен, - любое эгалитарное сообщество через некоторое время неизбежно оказывается в руках нескольких людей - это действие силы вещей, это не заговор, а закон, который можно назвать законом автоматического отбора"(81).

Впрочем, хотя революция и не была "заговором", не была она также и делом всей нации, считал Кошен. "Ядро мятежа" составлял "малый народ" - члены "обществ", массы же выступали лишь в качестве слепого и послушного орудия. Кошен полностью отрицал какую-либо стихийность в действиях народа, утверждая, что все они были задуманы и спровоцированы "обществами"(82). Революционное меньшинство манипулировало основной массой населения, используя различные способы психологического давления, осуществляя моральный и физический террор. "Можно сказать, что Террор - нормальное состояние "социальной жизни", - писал Кошен, - целостность "общества" всегда поддерживается только при помощи взаимной слежки и страха, по крайней мере там, где эта политическая форма применяется в реальном мире, выходя из своей естественной среды - мира мысли"(83).

Развивая мысль Берка и Тэна о тираническом господстве революционного меньшинства над нацией в целом, Кошен предложил даже такую антитезу: пока "Большой народ" воевал на фронтах против австрийцев и англичан, "малый народ" резал заключенных в тюрьмах и гильотинировал неугодных. Соответственно Термидор оценивался Кошеном как восстание "Большого народа" против "малого", как победа "реального мира" над "миром в облаках", как возвращение здравого смысла(84).

Так, использовав в своей трактовке Французской революции ряд идей, восходящих к трудам Берка и Тэна, Кошен попытался обосновать их методами социологии, которые начал применять в исторических исследованиях одним из первых среди своих современников(85). Однако из-за ярко выраженной консервативной направленности и более чем критического отношения к революционному наследию его работы получили крайне отрицательные отзывы А. Олара и А. Матьеза, признанных мэтров соответственно либеральной и социалистической историографии Французской революции(86). Негативные оценки, данные столь авторитетными специалистами, во многом оказались причиной того, что сочинения этого автора в течение полувека находились в тени, практически не привлекая внимания последующих поколений историков.

"Возвращение" Кошена началось после выхода в свет нашумевшей монографии Ф. Фюре "Размышлять о Французской революции"(87) (подробнее мы рассмотрим ее ниже). Книга вызвала много откликов(88). О Кошене заговорили. В конце 70-х годов его основные работы были переизданы(89). Aвтор предисловия к одной из них, Ж. Бэшле даже утверждал, что из всех писавших о революционном кризисе конца XVIII в. Кошен ближе всех подошел к правильному ответу на вопрос о его причинах(90).

Дальнейшее развитие историографии Французской революции, сопровождавшееся вовлечением в научный оборот новых источников и постепенным ослаблением идеологического противоборства, способствовало повышению интереса к творческому наследию Кошена. Во многом это связано с активной разработкой в последние два десятилетия масонской тематики. Лишь сравнительно недавно ученые получили доступ к архивам масонских лож, которые в свое время были недоступны для Кошена. И хотя результаты новейших исследований далеко не всегда подтверждают отдельные положения его концепции, авторы этих работ тем не менее отдают ему должное за постановку самой проблемы. Так, например, Р. Алеви признает заслугой Кошена то, что он первым обратил внимание на роль масонских лож в развитии новых для XVIII в. демократических форм общения, которые были невозможны в рамках традиционных структур(91).

Кроме того, возросший в наши дни интерес к Кошену обусловлен также все более широким применением междисциплинарных методов исследований и, в частности, развитием исторической социологии, в которой ему принадлежит несомненный приоритет(92).

* * *

Если влияние работ Берка на консервативную историографию XIX - начала XX вв. просматривается достаточно отчетливо, то связь его идей с новейшими интерпретациями Французской революции, получившими в специальной литературе название "ревизионистских", далеко не столь очевидна.

Представители этого научного направления, которое зародилось в середине 50-х годов нашего столетия в Англии и США и снискало затем немало сторонников во Франции и Западной Германии, поставили себе целью критически проанализировать и подвергнуть "ревизии" стереотипы восприятия Французской революции, сложившиеся в "классической" (т. е. либеральной и социалистической) историографии(93). Не удивительно, что долгое время инициаторы "новых прочтений" революции были объектом острой и, к сожалению, порой не слишком конструктивной (в силу идеологического подтекста) критики со стороны ученых-марксистов, в том числе советских(94). Лишь со второй половины 80-х годов в нашей историографии постепенно распространяется более объективный подход к реинтерпретации западными коллегами революционных событий во Франции XVIII в.(95) Теперь научные достижения "ревизионистского" направления, ставшего ныне одним из ведущих в мировой историографии Французской революции, достаточно широко признаны и нашей наукой(96). И хотя ему уже посвящен ряд серьезных исследований(97), все же вопрос о его исторических корнях пока остается вне поля зрения ученых.

Возможно, это в какой-то мере обусловлено неоднократно повторявшейся в выступлениях "ревизионистов" мыслью, что их трактовки революции - принципиально новое слово в науке, своего рода "иконоборческий" поход против устаревших догм(98). Подчеркивая, что считают своей задачей дать революционным событям чисто научное, свободное от политических пристрастий объяснение, они не раз критиковали историков предшествовующих поколений за чрезмерную идеологизацию данной темы. О необходимости ее "охлаждения" и очищения от идеологического подтекста говорил, например, крупнейший французский исследователь-"ревизионист" Ф. Фюре(99), причем это его требование было направлено не только против марксистской трактовки, но и против той части консервативной историографии, что отвергает всякое позитивное значение социально-политических потрясений конца XVIII в. Чтобы понять революцию, отмечал Фюре, ее надо принять хотя бы до определенной степени(100).

Призыв к научной объективности, к деполитизации истории часто встречается в работах и других сторонников реинтерпретации(101). Соответственно, сочинения консервативных авторов, резко порицавших революционные изменения, порой критиковались "ревизионистами" за недостаточную научность. Инициатор подобной "ревизии" и одновременно блестящий знаток творчества Берка, А. Коббен так писал о его главной работе: "Как литературное произведение, как политическая теория, как все, что угодно, но только не как исторический труд, его "Размышления" прекрасны"(102).

Однако попробуем отвлечься от расхождений в описании конкретных фактов, где Берк, конечно же, заметно уступает историкам второй половины ХХ столетия, обладающим гораздо более широким кругом источников и вооруженным новейшими методами исследования. Попытаемся сопоставить взгляды Берка и авторов "новых прочтений" революции на концептуальном уровне объяснения ее событий. Тем более, что некоторые исследователи уже обращали внимание на определенную близость воззрений английского мыслителя XVIII в. и современных "ревизионистов". Так, И. Р. Кристи, дабы показать, насколько Берк опередил свою эпоху, поставил его сочинения в один ряд с трудами А. Коббена и Ф. Фюре(103), а составители уже упоминавшейся выше хрестоматии "Французская революция: соперничающие интерпретации" поместили в ней выдержки из "Размышлений" вместе с отрывками из работ "ревизионистов"(104).

Одна из общих черт всех "новейших прочтений" революции - тезис о больших потенциальных возможностях Старого порядка Франции к прогрессивному развитию. По мнению большинства реинтерпретаторов, он отнюдь не препятствовал быстрому экономическому росту, как традиционно утверждала "классическая" историография. Более того, уже при Старом порядке были заложены основы позитивных преобразований, которые обычно было принято ставить в заслугу революции. В знаменитой лекции 1954 г. "Миф о французской революции" Коббен поставил под сомнение вывод "классической" историографии о том, что революционные потрясения XVIII в. вызывались необходимостью устранить препоны для капиталистического развития экономики. Подобной необходимости, считал он, ни в коей мере не было, поскольку богатые горожане процветали во Франции и безо всякой революции(105) В последующих работах Коббен также подчеркивал: абсолютизм отнюдь не мешал быстрому увеличению богатства торговых и промышленных слоев общества(106). Если революция и сыграла здесь сколько-нибудь положительную роль, то только потому, что "революционное законодательство в вопросах экономики лишь продолжило начатое Старым порядком", - полагал английский историк(107).

Это мнение в той или иной степени разделяется и другими "ревизионистами". Наиболее крайнюю позицию здесь занял американский исследователь Дж. В. Тэйлор, который, доказывая, что между собственностью представителей "среднего класса" и дворянства не существовало практически никаких различий, ибо те и другие обладали как "традиционными" (земельная собственность, сеньориальные права, покупаемые должности), так и "коммерческими" видами богатства, приходил практически к полному отрицанию экономических и социальных причин революции(108). Столь радикальная точка зрения, отмечает английский историк-"ревизионист" У. Дойл, не завоевала большой популярности, так как подавляющее большинство сторонников "новых прочтений" признает определенную роль социальных (но не экономических) факторов в развитии революционного кризиса, хотя и расходится с марксистами в определении их(109).

Например, Дж. М. Робертс, заявляя о невозможности дать исчерпывающее объяснение событиям конца XVIII в. в рамках одной лишь политики(110), тем не менее отвергает тезис "классической" историографии об экономической обусловленности революционных потрясений. Старый порядок, считает он, открывал широкие возможности для капиталистического развития, ибо королевское правительство заботились об устранении пережитков средневековья в экономике; революция же не принесла в этой области ничего нового и лишь продолжила уже начатую работу(111).

У. Дойл занял в вопросе о причинах революционных событий позицию, на первый взгляд отличную от представленных выше. Он полагал, что к концу 80-х годов XVIII в. Старый порядок во Франции находился в состоянии тяжелого кризиса. Однако, по мнению автора, это был прежде всего кризис политической системы, причем для разрешения его не требовалось каких-либо крайних мер, ибо абсолютная монархия умерла еще в августе 1788 г. из-за внутренних противоречий(112). Соответственно, утверждает Дойл, приходя к тому же выводу, что и другие "ревизионисты", для Французской революции не было объективных причин социально-экономического характера(113).

Ф. Фюре и Д. Рише в совместной работе указывали, что Франция в XVIII в. вполне могла избежать социально-политических потрясений, так как Старый порядок имел все предпосылки для бесконфликтного развития. Просвещенная элита была готова к проведению прогрессивных реформ или, иными словами, "мирной революции"(114). В последующих трудах Фюре также подчеркивал, что революция не являлась исторической необходимостью(115) и не детерминировалась экономическими факторами(116). "Далекая от состояния застоя французская экономика XVIII в. процветала и знала темпы роста, сравнимые с английскими", - отмечал он(117)

Итак, поскольку Старый порядок открывал широкие возможности для мирного совершенствования, никакой нужды в его ниспровержении не было, утверждают сторонники новейших реинтерпретаций. Но, как было показано в предыдущей главе, такой же точки зрения придерживался и Эдмунд Берк, неизменно доказывавший, ссылаясь на быстрое экономическое развитие Франции, жизнеспособность ее дореволюционного строя. Отмечал Берк и способность Старого порядка к самосовершенствованию путем мирных реформ, что на его взгляд полностью исключало необходимость революционного свержения прежнего режима.

Любопытно, что мнение Берка, относительно катастрофических последствий революционного кризиса для французской экономики, также находит подтверждение в работах современных историков-"ревизионистов", полагающих, что революция не только не ускорила прогрессивное развитие Франции, но, напротив, затормозила его, вызвав продолжительный спад производства. А. Коббен, например, утверждал, что революция и последовавшие за ней войны до такой степени разрушили французскую внешнюю торговлю, что лишь после 1825 г. она наконец смогла вернуться на уровень 1788 г.(118) Столь же негативно, по его словам, революционное десятилетие сказалось и на французской промышленности(119). "Вместо ускорения роста новой капиталистической экономики, - писал Коббен, - революция, очевидно, даже задержала его"(120). Полностью согласен с ним и У. Дойл: "Революция подорвала хозяйственную жизнь и вызвала гибель французской торговли"(121). Впрочем, мысль о том, что события 1789-1799 гг. имели для экономики Франции крайне негативные последствия разделяют не только сторонники "ревизии". Встречается она и в работах специалистов по экономической истории(122).

Отрицая наличие объективных, в частности экономических, причин Французской революции, Берк, как мы помним, искал ее истоки прежде всего в сфере субъективной деятельности людей, развивая концепцию "заговора финансистов и литераторов". В то же время английский мыслитель детально проанализировал социальные предпосылки, способствовавшие, на его взгляд, успеху "заговорщиков". Так, в "Размышлениях" он довольно подробно осветил конфликт "денежного" и "земельного" интересов, во многом определивший антимонархическую позицию "средних классов". Позднее на эту часть его работы некоторые авторы стали ссылаться в подтверждение принятого "классической" историографией тезиса о том, что основной причиной революции были противоречия между буржуазией и дворянством(123).

Разумеется, подобная трактовка означала явное упрощение и модернизацию подлинных взглядов Берка. Однако она в значительной степени и обусловила скептическое отношение историков-"ревизионистов" к его концепции причин Французской революции. Дело в том, что несмотря на все частные различия в новейших реинтерпретациях, их авторы отвергают предложенное "классической" историографией определение Французской революции как "буржуазной". А. Коббен, ставя под сомнение эту дефиницию, одновременно оспаривал идею Берка о противоречиях "земельного" и "денежного" интересов, заявляя, что "денежные люди" процветали при Старом порядке и не хотели его уничтожения(124). Руководящей силой антиабсолютистского движения, утверждал Коббен, выступали чиновники королевской администрации и лица свободных профессий - социальные группы, приходившие в упадок по мере усиления капиталистических тенденций во французском обществе(125). Подобная социальная база революции обусловила ее консервативный, "антикапиталистический" характер, отмечал английский историк(126). Дж. В. Тэйлор также отрицал наличие капиталистических элементов в составе руководства революционного лагеря(127).

Американский историк Э. Л. Эйзенштейн, критикуя положение о буржуазном характере революции, писала: "Ранний единый фронт против королевской власти отличался размытым классовым делением"(128). По ее словам, антиабсолютистская партия возглавлялась "свободным союзом" представителей просвещенной аристократии, духовенства, литераторов и лиц свободных профессий; на местах главную роль играла не "предпринимательская буржуазия", а юристы и сельские священники(129). Дж. М. Робертс предложил для определения ведущего в революции класса вместо термина "буржуазия" использовать другой, более широкий - "нотабли", ибо возглавлявшие движение чиновники и юристы "не были буржуазией в классическом марксистском понимании слова, так как не являлись собственниками промышленного или коммерческого капитала"(130). Это же мнение в целом разделяет и У. Дойл, доказывающий, что в результате революции господствующей социальной группой стала не "буржуазия", а "нотабли" - богатая и просвещенная элита земельных собственников(131). Ф.Фюре предостерегает против смешения "финансистов" Старого порядка с "предпринимательской буржуазией". "Финансисты", подчеркивает он, не являлись монолитной социальной группой, а включали в себя широкий спектр представителей аристократии и третьего сословия. Они не только не занимались предпринимательством, но были даже враждебны ему(132). "Буржуазная революция" в марксистском понимании - это, по мнению Фюре, "метафизический монстр"(133).

Несмотря на критическое отношение ряда историков-"ревизионистов" к предложенной Берком концепции причин Французской революции(134), его трактовка данной проблемы в действительности весьма близка к их собственной. Во-первых, говоря о вступивших в заговор "финансистах", он отнюдь не сводил эту достаточно широкую категорию к тому, что "классическая" (и прежде всего марксистская) историография будет позднее понимать под термином "буржуазия". Во-вторых, он, как мы видели, отнюдь не ограничивал движущие силы революции одними лишь "финансистами" ("средним классом"), а, напротив, отмечал ослабление их роли по мере развития революционных событий. И наконец, в написанных после "Размышлений" работах он особо подчеркивал, что данный общественный слой выступил против Старого порядка прежде всего по причинам идеологического и политического характера, а вовсе не из-за экономического или социального притеснения.

Кстати, сами авторы реинтерпретаций во многом продолжают заложенную Берком традицию объяснять события 1789-1799 гг. преимущественно идеологическими и политическими причинами. Если основоположник "ревизии" А. Коббен еще допускал определенную роль экономических факторов (разорение чиновничества, например) в возникновении революционного кризиса (за что его иногда критиковали другие "ревизионисты"(135)), то его последователи отказались от этой "уступки" "классической" историографии. По мнению У. Дойла, "начиная с весны 1789 г., силы, толкавшие Францию к революции, были почти полностью политическими"(136). Важное значние в вызревании революции имели, по его словам, такие чисто субъективные моменты, как личные качества монарха и министров, не сумевших сломить оппозицию парламентов и провести реформы, способные предотвратить катастрофу(137).

Еще большее внимание субъективному фактору уделяла Э. Л. Эйзенштейн, видевшая в антиабсолютистском движении 1788 - 1789 гг. результат деятельности узкого круга выдающихся личностей - просвещенных аристократов и литераторов. Возражая Ж. Лефевру, утверждавшему: "Ни один из этих людей (Лафайет, Сийес, Мирабо - А.Ч.) не мог олицетворять собой Революцию 1789 г., которая была общим делом третьего сословия"(138), Эйзенштейн писала: "То, о чем здесь идет речь, не было общим делом одного маркиза, одного аббата и одного графа, это было общим делом Сийеса, Мирабо, Лафайета, а также - Талейрана, Кондорсе, Адриена Дюпора, Эро де Сешеля, Лепелетье де Сен-Фаржо, герцога Эгийона, Ларошфуко-Лианкура, Лаборда, Тарже, Вольнея, Мунье и т.д. В той степени, в какой революция, происшедшая в 1789 г., может быть персонифицирована или олицетворена, это должна сделать данная группа людей"(139).

Таким образом, мысль Берка о том, что революция имела прежде всего чисто субъективные причины нашла, как видим, отражение в трудах сторонников новейших реинтерпретаций. Однако наибольшее, на мой взгляд, влияние его идеи оказали на трактовку ряда ключевых моментов революции известным французским историком Ф. Фюре. Правда, это влияние, похоже, носит не прямой характер, а, по-видимому, опосредовано уже рассмотренными нами выше работами О. Кошена.

Kак мы уже отмечали, долгое время предложенная Кошеном ко