Великая французская революция » Чудинов А.В. Снова о Павле Строганове

Чудинов А.В. Снова о Павле Строганове

Снова о Павле Строганове


Будучи в течение многих лет постоянным читателем журнала "Вопросы истории", я высоко ценю научный уровень этого издания. Тем большими оказались недоумение и огорчение, испытанные мною при чтении очерка публициста В.С.Успенского "Павел Александрович Строганов" (2000, № 7), где едва ли не в каждой строке содержатся фактические ошибки, а то и просто откровенный домысел.

Разумеется, от автора научно-популярной работы едва ли нужно требовать знания архивных материалов, однако его знакомство хотя бы с уже опубликованными исследованиями все же представляется необходимым, особенно если речь идет о сюжетах, достаточно широко отраженных в научной литературе. Биография П.А.Строганова относится именно к таковым. За последние полтора столетия она привлекала внимание не одного поколения историков. Различные ее эпизоды и, особенно, отношения юного графа с его наставником Ж.Роммом, а также участие обоих во Французской революции, освещены в десятках статей и ряде монографий(1). Однако из этого обширного списка В.С.Успенский избрал для себя в качестве основного источника уже порядком устаревшее трехтомное жизнеописание П.А.Строганова, составленное в начале ХХ в. великим князем Николаем Михайловичем (далее – Н.М.)(2) и содержащее многочисленные неточности. Впрочем, В.С.Успенский не только добросовестно воспроизвел погрешности предшественника, но и в изобилии дополнил их собственными.

Ляпсусы начинаются уже с первой строки: "В июле 1769 г. барон Александр Сергеевич Строганов женился…" (с.85). Далее А.С.Строганов также постоянно именуется бароном, хотя с 1761 г. он носил титул графа, каковым подписывался во всех документах, в том числе, кстати, опубликованных и в книге Н.М.

"… до него родилась дочь Наталья, скончавшаяся в раннем возрасте". У Павла Строганова не было никакой старшей сестры. Что же касается младшей, то некоторые историки почему-то действительно полагали(3), что ее звали Наталья, тогда как другие называли Софьей(4). Правы, очевидно, последние, так как ее детские письма брату, хранящиеся ныне в Российском государственном архиве древних актов (далее – РГАДА), подписаны "Sophie de Stroganoff".

"... посещая в Париже дом графа А.Г.Головкина..." На самом деле, А.С.Строганов познакомился с Ж.Роммом в доме Александра Александровича Головкина, которого автор очерка, очевидно, перепутал с Александром Гавриловичем Головкиным, его отцом.

Курьезен нарисованный В.С.Успенским словесный портрет Ромма: "...неуклюжий человек маленького роста, с большой головой, покрытой длинными прямыми волосами с челкой...". Автор очерка, очевидно, имел перед собой миниатюру эпохи Французской революции, опубликованную в книге Н.М. Однако в 70-е годы, когда Ромм познакомился с А.С.Строгановым, его с такой прической просто не пустили бы в приличное общество. Поэтому в тот период он носил напудренный парик, в коем, кстати, и изображен на дореволюционном портрете кисти А.Н.Воронихина.

"...будущий воспитатель Павла Жан Жильбер Ромм...". Ромма звали Шарль Жильбер.

"... 1 мая 1779 г. подписал с ним долгосрочный договор... Заключив этот контракт, барон с женой и сыном выехали в Петербург, а Ромм стал готовиться к отъезду в Россию". В действительности же, и семья графа, и Ромм вместе отправились в Россию в сентябре 1779 г.(5)

"Первой его супругой была дочь государственного канцлера графа М.И.Воронцова фрейлина государыни Анны". А.М.Воронцова родилась уже после смерти государыни Анны Иоановны и после свержения государыни Анны Леопольдовны, а потому, разумеется, не могла быть фрейлиной ни у одной из них.

"Приезд гувернера Ромма в Петербург совпал с отъездом матери Павла в Москву. Отец причину этого отъезда старался... скрыть от мальчика... и... отправил его с новым гувернером в длительную поездку по России..." (с.86). Автор очерка изображает, как одновременные, события, происходившие в разные годы. Ромм прибыл в Петербург вместе с семьей Строгановых 30 ноября 1779 г.(6) Мать Павла покинула мужа в начале 1780 г., а в первую поездку по России – через Москву, Нижний Новгород и Казань на Урал – Ромм и его ученик отправились вместе с графом А.С.Строгановым лишь в июле 1781 г. (дневник этого путешествия хранится в РГАДА(7)).

"Когда Павлу исполнилось 15 лет, он вновь покинул... фамильный дворец... На этот раз он уезжал в Швейцарию". В начале июля 1786 г. П.А.Строганов вместе со своим воспитателем, действительно, оставил Петербург, направляясь за рубеж. Однако накануне отъезда, 7 (18 н.ст.) июня, ему исполнилось 14 лет.

"... был назначен в звании поручика в Преображенский полк...". Эти сведения В.С.Успенский почерпнул в книге Н.М., однако во всех официальных документах Коллегии иностранных дел, связанных с отъездом П.А.Строганова за границу, чин последнего обозначен как "карнет [sic] лейб-кирасирскаго полку"(8).

"Ромм был доволен своим воспитанником" и т.д. Пытаясь доказать это весьма произвольное утверждение, В.С.Успенский откровенно жонглирует источниками. Сначала он в достаточно свободной форме излагает (хотя и оформляет как цитату) отрывок из письма Ромма Е.П.Строгановой, написанного во время его пребывания с учеником в Швейцарии (1787-1788). Причем, в этом документе воспитатель, надо отметить, весьма критично отозывается о своем подопечном. Тем не менее, В.С.Успенский безапелляционно делает вывод: "Эти качества убеждают Ромма в самостоятельности Попо, в его твердом характере", в подтверждение чего приводится фраза из письма Ромма Г. Дюбрелю: "я хочу из него сделать человека" и т.д. Однако последнее было написано 11 мая 1779 г.(9), когда Ромм еще только готовился приступить к обязанностям наставника, а потому никоим образом не может рассматриваться как вывод из умозаключений, сделанных несколько лет спустя. В действительности же, отношения Ромма с Павлом Строгановым складывались весьма сложно, порою учитель и ученик не разговаривали друг с другом по нескольку недель, и тогда наставник обращался к подопечному с обличительными письмами подобного рода: "Отказавшись от моих забот ради своей самостоятельности, вы впали в невежество, чревоугодничество, лень, неучтивость и самую возмутительную неблагодарность"(10), и т.п. А накануне отъезда за границу Ромм даже попросил у А.С.Строганова отставки с поста воспитателя, заявляя, что чувствует себя "абсолютно неспособным достичь даже посредственных успехов на этом тернистом поприще"(11).

"По совету и настоянию Ромма, осуждавшего крепостничество, Строганов вручает Воронихину вольную " (с.87). В действительности, Ромм не только не осуждал крепостное право в России, но, напротив, относился к нему более чем снисходительно. Так, он писал Дюбрелю 28 декабря 1781 г.: "Крестьянин по своему положению приближается к рабу, поскольку господин может его продать или обменять по собственному усмотрению, но в целом такое рабство предпочтительнее свободы, коей пользуются наши земледельцы. Здесь каждый имеет земли больше, чем может обработать. Русский крестьянин, далекий от городской жизни, трудолюбив, весьма смышлен и, как правило, живет в достатке..."(12) Источники не содержат ни малейшего намека на какой-либо "совет и настояние" Ромма относительно освобождения Воронихина, да в этом на самом деле и не было никакой необходимости: выдача вольной крепостным, выезжавшим за рубеж, где русское крепостное право не имело юридической силы, была тогда обычной практикой. Например, одновременно с Воронихиным вольную от княгини А.И.Мещерской получил ее крепостной А.Ф.Мясников, отправлявшийся за границу в качестве слуги П.А.Строганова(13).

"Пополнив запас знаний, Павел и Ромм вернулись в Петербург, но ненадолго. Уже весной 1789 г. они уезжают вновь, на этот раз – во Францию, в Париж". Это путешествие по маршруту Женева-Петербург-Париж – чистой воды вымысел В.С.Успенского. В действительности, Ромм и Строганов покинули Женеву в конце мая 1788 г., сразу направившись во Францию. 13 июня (н.ст.) они прибыли в Овернь, на родину Ромма, где провели все лето(14). В Париж они приехали 24 декабря 1788 г.(15)

"Нижняя палата Национального собрания" (с.88), которое, как известно, было однопалатным, также являет собою удивительное "открытие", сделанное автором очерка.

"... 14 июля взяли Бастилию. Строганов, Воронихин и Ромм были свидетелями штурма этой цитадели". Еще одно утверждение, для которого ни один из источников не дает не малейших оснований. Приведенное же следом описание П.А.Строгановым внутреннего устройства Бастилии было сделано лишь 4 августа (н.ст.) 1789 г.(16)

Не менее фантастичны и утверждения автора очерка (с.89) об участии П.А.Строганова в "жарких дискуссиях", проходивших в Национальном собрании, и о его восхищении Маратом, "видным ученым-физиком" и т.п. Различные источники, действительно, свидетельствуют о том, что Павел регулярно посещал заседания Национального собрания в качестве зрителя, но ни в одном из них нет ни слова об его участии в дебатах. Более того, он ни разу не выступал в каких-либо дискуссиях даже в узком кругу членов "Общества друзей закона", что легко устанавливается по протоколам клуба, опубликованным А.Галанте-Гарроне.

Нет в источниках никаких данных и том, что юному графу было хотя бы известно имя Марата, не говоря уже о его восхищении этим персонажем. Ромм еще до революции, действительно, читал одну из научных работ этого "видного ученого", но, как видно из его конспекта, хранящегося ныне в Российском государственном архиве социальной и политической истории, имел о ней весьма невысокое мнение.

Принять псевдоним "Поль Очер" Ромм посоветовал П.А.Строганову отнюдь не в связи со вступлением в "Общество друзей закона", как утверждает В.С.Успенский, и даже вообще не по политическим мотивам, а исключительно из педагогических соображений, причем, еще до начала революционных событий – в октябре 1788 г.(17)

"В эти дни Жильбер Ромм вступает в политический клуб, именовавшийся "Якобинским"..." (с.90). Ромм, хотя и посещал вместе со своим учеником заседания Клуба в 1790 г., однако сам стал якобинцем лишь 3 мая 1793 г. Его диплом члена Клуба, как и аналогичный диплом Павла Строганова, ныне хранится в отделе рукописей миланского Музея Рисоржименто.

"Теперь Очер, первый и, пожалуй, единственный русский якобинец разгуливает в костюме, ставшим модным для якобинцев..." и т.д. В.С.Успенский без каких-либо на то реальных оснований преувеличивает "якобинизм" П.А.Строганова. В действительности же, членство "гражданина Очера" в Якобинском клубе было чисто номинальным. Павел вступил в Общество 7 августа 1790 г., когда они с Роммом уже собирались покинуть Париж. 10-го оба получили паспорта в Департаменте полиции, а 13-го отправились в Овернь. Реально П.А.Строганов состоял в Клубе менее недели. Иначе говоря, его запись в якобинцы представляла собою всего лишь символический акт, будучи такой же частью осуществлявшейся Роммом программы "воспитания свободного человека", как и посещение Эрменонвиля, происшедшее 9 августа (а вовсе не "по дороге в Овернь, как утверждается в очерке). П.А.Строганов не походил на якобинца ни внешним видом, ни взглядами. Приведенные В.С.Успенским сведения о его якобинском костюме не находят подтверждения в источниках. Напротив, у нас есть косвенное свидетельство в пользу обратного. Когда Павел и его наставник прибыли в Овернь, племянница Ромма тут же написала подруге, что дядя облачился в одежду санкюлота и теперь походит на "уличного сапожника"(18), но ни словом не обмолвилась о внешнем виде юного графа. Ежели учесть, что девушка была к последнему неравнодушна и обычно весьма подробно комментировала в переписке мельчайшие нюансы его облика и поведения, то не приходится сомневаться, что, увидев его в столь диковинном виде – "деревянных башмаках" и "красном фригийском колпаке с трехцветной кокардой", она непременно сообщила бы об этом подруге.

Что же касается политических взглядов "гражданина Очера", то автор очерка, ссылаясь на французского публициста ХIХ в. Л.Пэнго (В.С.Успенский почему-то называет его Pingant), совершенно безосновательно приписывает молодому Строганову желание подражать Мирабо и "обновить" Россию "такой же революцией"(19). Однако надо отметить, что свое утверждение Л.Пэнго не подкрепил ссылкой на какой-либо источник. Все же остальные содержащиеся в его книге сведения о Ромме и Строганове он почерпнул из книги М. де Виссака, но там о подобном "намерении" Павла не сказано ни слова. Очевидно, революционные "планы" юного графа были всего лишь плодом художественного вымысла Л.Пэнго. Тем более, что сам П.А.Строганов даже в тот период, когда его воззрения отличались наибольшим радикализмом, придерживался иных взглядов относительно перспектив революции у себя на родине: "Я восхищаюсь Революцией, но в то же время ... полагаю подобную Революцию непригодной для России"(20).

Церемонии похорон Ф.Ж.Клемана, слуги Строганова, В.С.Успенский, вслед за Н.М., ошибочно приписывает характер антирелигиозной демонстрации, сообщения о которой в печати якобы спровоцировали приказ об отъезде Павла в Россию (с.90-91). Между тем, еще В.М.Далин показал, что вся эта история вообще не имела никакого отношения к отзыву младшего Строганова из Франции(21). Да и сами похороны, хотя и носили вынужденно гражданский характер (кюре отказался дать место протестанту на католическом кладбище), отнюдь не воспринимались современниками в качестве антирелигиозной демонстрации(22).

Здесь я привожу лишь некоторые из допущенных В.С.Успенским несуразностей. Перечень их можно без труда продолжать и далее, но, боюсь, в таком случае он займет не меньше места, чем сам очерк. Впрочем, и уже сказанного, полагаю, достаточно, чтобы составить представление об уровне этой публикации. Свои чувства могу выразить лишь одним словом – обидно. Обидно за Павла Строганова, чья интереснейшая жизнь заслуживает самого внимательного изучения. Обидно за любимый журнал, предоставивший свои страницы для подобного сочинения.