Великая французская революция » Устрялов Н.В. Путь термидора

Устрялов Н.В. Путь термидора

[center][b]Н. В. Устрялов Путь термидора[/b][/center] Данный материал представляет собой вторую часть статьи "Patriotica", напечатанную в сборнике "Смена вех" в Праге в 1921 г. В потенция дни кронштадтского разметка или знак приоритет восстания некоторые русские публицисты в Париже заговорили о "русском термидоре". "Последние Новости" П.Н. Милюкова посвятили даже несколько статей установлению аналогии между процессом, ныне совершающемся Международный оконно-дверной интернет портал открыт в России, и термидорским периодом великой французской революции. В какой мере Дапоксетин (http://mister-tvister.com/catalog/dapoxetin) направлен на решение проблемы преждевременного семяизвержения, на увеличение длительности полового акта. справедливы эти аналогии и что такое "путь термидора"? Термидор был поворотным пунктом французской революции. Он обозначил собою начало понижения революционной кривой. Путь термидора есть путь эволюции умов и сердец, сопровождавшийся, так сказать, легким "дворцовым переворотом", да и то прошедшим формально в рамках революционного права. При этом необходимо подчеркнуть, что основным, определяющим моментом термидора явилось именно изменение общего стиля революционной Франции и обусловленная им эволюция якобинизма в его "толпе". Кровавый же эпизод 9 числа (падение Робеспьера) есть не более как деталь или случайность, которой могло бы и не быть и которая нисколько не нарушила необходимой, и предопределенной связи исторических событий. "Если бы Робеспьер удержал за собой власть,— говорил Бонапарт Мармону,— он изменил бы свой образ действий; он восстановил бы царство закона; к этому результату пришли бы без потрясений, потому что добились бы его путем власти". Гений Бонапарта в этих словах интуитивно постиг истину, которая впоследствии была вскрыта и подробно доказана историками. 9 термидора не есть новая революция, не есть революционная ликвидация революции. Это лишь один из второстепенных и "бытовых" моментов развития революционного процесса. "Побежденный людьми, из которых одни были лучше, а другие хуже его,— пишет о Робеспьере Ламартин в своих знаменитых "Жирондистах",— он имел несчастно умереть в день окончания террора, так что на него пала та кровь жертв казней, которые он хотел прекратить, и проклятия казненных, которых он хотел спасти. День его смерти может быть отмечен как дата, но не как причина прекращения террора. Казни прекратились бы с его победой так же. как они прекратились с его казнью"(1). Якобинцы не пали — они переродились в своей массе. Якобинцы, как известно, надолго пережили термидорские события — сначала как власть, потом как влиятельная партия: сам Наполеон вышел из их среды. Робеспьер был устранен теми из своих друзей, которые всегда превосходили его в жестокости и кровожадности. Если бы не они его устранили, а он их, если бы даже они продолжали бы жить с ним дружно,— результат оказался бы тот же — гребень революционной волны, достигнув максимальной высоты, стал опускаться... "Мы не принадлежим к умеренным,—кричал кровавый бордоский эмиссар Талльен с трибуны Конвента в роковой день падения Робеспьера, замахиваясь на него кинжалом,— но мы не хотим, чтобы невинность терпела угнетение". Гора шумно приветствовала это заявление и сопровождавший его жест... А вот эпизод из жизни Колло д'Эрбуа, одного из главных деятелей термидорского переворота. Однажды вечером Фукье-Тенвилль (знаменитый прокурор террора, "топор республики") был вызван в Комитет общественного спасения. "Чувства народа стали притупляться,—сказал ему Колло. - Надо расшевелить их более внушительными зрелищами. Распорядись так, чтобы теперь падало до пятисот голов в день".—"Возвращаясь оттуда,— признавался потом Фукье-Тенвилль,— я был до такой степени поражен ужасом, что мне, как Дантону, показалось, что река течет кровью..." Можно было бы привести множество аналогичных рассказов и о других героях термидора: Барере, Бильо-Варенне и проч. Все они были поэтами и мастерами крови. И они-то стали невольными агентами милосердия, защитниками угнетенной невинности!.. Революция, как Сатурн, поглощала своих детей. Но она же, как Пигмалион, влагала в них нужные ей идеи и чувства... * * * Да, это так. Революция божественно играла своими героями, осуществляла свою идею, совершая свой крестный путь. И люди, ее "углубившие" до пропасти, поражали ее гидру, ликвидируя дело своих рук во имя все того же Бога революции... Змея жалила свой собственный хвост, превращаясь в круг — символ совершенства. "Человечность и снисходительность вернулись в среду революции",— резюмирует Сорель сущность термидора. Это, однако, ни в какой мере не знаменовало еще торжества контрреволюционеров. "Революция, казалось, окрепла после падения Робеспьера. Желая избавиться от террористов, французы и не думают отдавать себя в руки эмигрантов. Самое название этой партии и имена стоящих во главе ее аристократов продолжают означать для большинства французов возврат к старому порядку и порабощение иностранцами. Эмиграция возбуждает против себя лучшее чувство французского народа — патриотизм, и наиболее прочное побуждение—личный интерес"(2). Революция перерождается, оставаясь сама собой. Ее уродливости уходят в прошлое, ее “запросы” и крайности — в будущее, ее конкретные “завоевания” для настоящего обретают прочную опору. "Победить чужеземцев, пользоваться независимостью, довершить организацию республики" — вот твердая цель общенациональных стремлений. Революция ищет и находит свои достижимые задачи. Но старые формы ее всестороннего "углубления" еще продолжают некоторое время соблюдаться, хотя дух, их воодушевлявший, уже исчез. Революция эволюционирует. "В окровавленном храме перед опустевшим алтарем,— описывает Тэн эту эпоху,— все еще произносят условленный символ веры, и громко поют обычные славословия, но вера пропала..." Однако постепенно ортодоксальный якобинизм покидается самими якобинцами. "С каждым месяцем, под давлением общественного мнения, они отходят все дальше от культа, которому служили... До термидора официальная фразеология покрывала своей догматической высокопарностью крик живой истины, и каждый причетник и пономарь Конвента, замкнувшись в своей часовне, ясно представлял себе только человеческие жертвоприношения, в которых он лично принимал участие. После термидора поднимают голос близкие и друзья убитых, бесчисленные угнетаемые, и он поневоле видит общую картину и детали ужасных деяний, в которых он прямо или косвенно принимал участие своим согласием и своим вотумом"(3). Начался отлив революции. Она становится менее величественной, но зато уже не столь тягостной для страны. На сцену выступают люди "равнины" и "болота", смешиваясь с оставшимися монтаньярами. "С Робеспьером и Сен-Жюстом,— констатирует Ламартин,— кончается великий период республики. Появляется новое поколение революционеров. Республика переходит от трагедии к интриге, от мистицизма к честолюбию, от фанатизма к жадности". Однако она столь устала от трагедии, мистики и фанатизма, что готова на время им предпочесть даже интригу, честолюбие и жадность... Диктатура комитетов вызывает протесты и уступает место выборному началу. "Народные комитеты,— заявляет Бурдон,— не есть сам народ. Я вижу народ только в местных избирательных собраниях". Не протестуя, таким образом, против самого принципа революции, "термидорианцы" восстают лишь против его своеобразного применения Робеспьером и его друзьями. Невольно приходит на память недавний лозунг кронштадтцев насчет "свободно избранных советов..." * * * Таков "путь термидора". Его торжество обусловливалось его органичностью. В отличие от путей Вандеи и Кобленца, он опирался на существо самой революции, принимая ее основу и подчиняясь ее законам. Термидорский сдвиг был подготовлен настроениями революционной Франции и совершен Конвентом, т. е. высшим законным органом революции. "Что обеспечивало Конвенту победу,— по глубокому замечанию Сореля,— так это то, что сила, которой он пользовался, не была контрреволюционной: то была сама вооруженная революция, реагирующая против себя для того, чтобы спастись от собственных излишеств". Это нужно раз навсегда запомнить и иметь в виду. И когда в наши дни там и сям поднимаются толки о "русском термидоре", необходимо прежде всего усвоить истинные черты и усвоить урок французского. Иначе кроме "злоупотребления термином" ничего не получится. Детали, конкретные очертания революции у нас радикально и несоизмеримо иные. В частности, судя по всему, в теперешней Москве нет почвы для казуса в стиле 9 термидора. Но, как мы установили, он и не существен сам по себе для развития революции. Он мог быть, но его могло и не быть,— "путь термидора" не в нем. Что же касается этого пути, то он уже начинает явственно намечаться в запутанной и сложной обстановке наших необыкновенных дней. Конечно, он не в белых фронтах и окраинных движениях, вдохновляемых чужеземцами и эмиграцией. Нет, все эти затеи ему не только чужды, но и враждебны,— лишь безнадежные слепцы или контрреволюционеры в худшем смысле этого слова могут ими обольщаться. Страна — не с ними. Они — вне революции. Но он—и не в стихийных восстаниях или голодных бунтах против революционной власти. Эти восстания и бунты, быть может, в известной мере способствуют его зарождению и укреплению. Но по своему содержанию он не имеет с ними ничего общего. Революционная Франция, как ныне Россия, хорошо знала подобные мятежи городков и деревень: прочтите хронику эпохи (Эвре, Дьепп, Лион, Вервен, Лилль и т.д.). Однако они никогда не были победоносны, уже по одному тому, что не имели творческой идеи и неизменно оказывались не более как бесцельными, хотя и естественными, конвульсиями страдания. Победи они — революционный процесс был бы не плодотворно завершен, а лишь бессмысленно прерван, чтобы снова возобновиться... Путь термидора — в перерождении тканей революции, в преображении душ и сердец ее агентов. Результатом этого общего перерождения может быть незначительный "дворцовый переворот", устраняющий наиболее одиозные фигуры руками их собственных сподвижников и во имя их собственных принципов (конец Робеспьера). Но отнюдь не исключена возможность и другого выхода — того самого, о котором говорил Бонапарт Мармону: приспособление лидеров движения к новой его фазе. Тогда процесс завершается наиболее удачно и с меньшими потрясениями — "путем власти". * * * В современной России как будто уже чувствуется веяние этой новой фазы. Революция уже не та, хотя во главе ее — все те же знакомые лица, которых ВЦИК отнюдь не собирается отправлять на эшафот. Но они сами вынужденно вступили на путь термидора, неожиданно подсказанный им кронштадтской Горой; не удастся ли им поэтому избежать драмы 9 числа? Большевистский орден несравненно сплоченнее, дисциплинированнее, иерархичнее якобинцев. Вместе с тем Ленин более гибок и чуток, нежели Робеспьер. Если у нас не было Верньо и Дантона, то наши крайние якобинцы крупнее и жизненнее французских, хотя в аспекте "быта" не менее их ужасны. Быть может, они и кончат иначе. Но основная линия развития самой революции, по-видимому, остается в общем тою же. Ныне есть признаки кризиса революционной истории. Начинается "спуск на тормозах" от великой утопии к трезвому учету обновленной действительности и служению ей,— революционные вожди сами признаются в этом. Тяжелая операция,— но дай ей Бог успеха! Когда она будет завершена,— новая обстановка создаст и новые формы. Тормоза станут уже не нужны. "Революция спасается от собственных излишеств". И горе тем, кто помешает ей в этом,— с трибун ли красных клубов или из жалких эмигрантских конур... Примечания 1. Ламартин А. История жирондистов, т. IV, гл. 61 2. Сорель А. Европа и французская революция, т. IV, гл. 4 3. Тэн И. Происхождение современной Франции, т. IV, гл. 5