Великая французская революция » Восемнадцатое брюмера Наполеона Бонапарта

Восемнадцатое брюмера Наполеона Бонапарта

Борис Вишневский
Восемнадцатое брюмера Наполеона
Бонапарта
200 лет назад завершилась агония Великой французской революции


Наступающей осенью историков ждет памятная дата - 200-летие военного переворота, совершенного Наполеоном Бонапартом. Девятого ноября (восемнадцатого брюмера по французскому революционному календарю) 1799 года, разогнав Совет пятисот (нижнюю палату парламента), будущий император обретает почти неограниченную власть. Это - начало агонии Великой французской революции: дальше ей суждено двигаться лишь в одну сторону - к бонапартистской диктатуре и империи.

С самого раннего детства мы воспитаны в преклонении перед Великой революцией. Робеспьер, Дантон, Марат, Сен-Жюст и другие встают со страниц школьных учебников и исторических романов рыцарями без страха и упрека, поднявшими народ на борьбу с ненавистной королевской властью и свергнувшими тиранию. Правда, со страниц тех же учебников мы узнаем, что придя к власти, вожди победившей революции почему-то перессорились и поочередно приговорили друг друга к смертной казни, к власти пришел Наполеон, а затем была Реставрация Бурбонов - но все равно романтический ореол героев Великой революции не меркнет в нашем сознании и они остаются в памяти пламенными борцами за народное счастье, сложившими головы во имя Свободы, Равенства и Братства. Но много ли правды мы знаем о Великой революции? Недавно в России перевели сочинения одного из отцов американской демократии Томаса Джефферсона - и выяснилось, что он называет героя и мученика Робеспьера чудовищем, вполне заслужившим собственную гибель. Впервые с дореволюционных времен издан роман Дюма "Анж Питу" - и Марат предстал низким злодеем, а восставший народ - обезумевшей толпой убийц и грабителей ... Да, сегодня на многое в нашей и чужой истории мы начинаем смотреть другими глазами, сбрасывая намертво въевшиеся за десятилетия стереотипы, и Великая революция постепенно утрачивает свой хрестоматийно-глянцевый образ. И, к сожалению, слишком многое в ее облике заставляет задуматься над событиями нашей давней и недавней истории. Стоит лишь заглянуть на два века назад - и так недолго придется отыскивать параллели ...

Пролог.
История великой революции начнется за 15 лет до взятия Бастилии, когда на французский престол в 1774-м вступит Людовик XVI. Предшественники оставят ему в наследство отработанную систему абсолютной власти: он может издавать и отменять любые законы, устанавливать и собирать любые налоги, объявлять войну и заключать мир, решать по своему усмотрению все административные и судебные дела.

От двадцатилетнего короля ждут реформ, но он оказывается человеком бесхарактерным и нерешительным. И здесь впервые возникает почти мистическая связь событий, разделенных двумя веками и тысячами километров. Вот что говорят о Людовике в 1785-м: "его можно было склонить к реформам, но еще легче - отговорить от них; он постоянно метался от реформ к реакции и снова к реформам, чтобы в конце концов оставить все по-старому". Для многих эти слова, безусловно, напомнят другого исторического лидера - уже нашей эпохи...

В конце 80-х годов Францию поражает голод и безработица, ее финансы приходят в упадок, дефицит бюджета достигает критической величины, а грядущие поступления уже запроданы на много лет вперед - и король впервые с 1614 года созывает Генеральные Штаты, чтобы получить от них право ввести новые налоги.

Акт первый. Даешь конституционную монархию
1139 депутатов от дворянства, духовенства и "третьего сословия" собираются 5 мая 1789 года, и основным, конечно же, становится вопрос о власти. Уже 17 июня депутаты провозглашают себя Национальным, а 9 июля - и Учредительным Собранием, объявляя главной задачей выработку Конституции. Впрочем, несмотря на столь возвышенные намерения, как раньше, так и сейчас, подавляющее число сил законодателей уходит в "свисток".

Стоит лишь вчитаться в строчки письма одного из депутатов Генеральных Штатов: "Никто не знает, что делать, но все хотят говорить. Каждый из депутатов считает своим долгом прочесть наказы, и выступает так, как будто до него еще никто ничего не сказал, а он один знаток истины". Как будто перед нами - свидетельство очевидца из первого съезда народных депутатов в Москве, который откроется ровно через два века - в мае 1989-го. И точно так же, как и съезд, Национальное Собрание становится школой политической борьбы и одновременно всенародной сценой.

В одночасье - после одной-двух удачных речей, которые перепечатывают все газеты - ранее никому не знакомые провинциальные адвокаты, ремесленники и мелкие дворяне, пасынки и изгои общества становятся знаменитыми на всю страну политическими лидерами, к которым прислушиваются и которым верят беспрекословно. А чуть позднее - осенью 1789-го - наиболее радикально настроенные депутаты начинают собираться в церкви святого Якова, и возникает прославленный Якобинский клуб, из стен которого, как из Межрегиональной депутатской группы в Москве или Народного фронта в Ленинграде, выйдут практически все главные действующие лица французской истории на ближайшие годы. В клубе постоянно проводят время Робеспьер и Дантон, Марат и Мирабо, Лафайет и Талейран, Дантон и Камилл Демулен, "на огонек" захаживают Бонапарт и даже ... будущий король Луи-Филипп. Большинство из них - единомышленники, всей душой желающие освобождения Франции от тирании, их главная тема для обсуждения - как защитить свободу, разрушить заговоры, отстоять революцию. Ах, если бы знали те, кто произносит при колеблющемся свете свечей пламенные речи в Якобинском клубе, что вскоре им суждено стать непримиримыми врагами и поочередно отправлять друг друга на гильотину ...

Постепенно Национальное Собрание становится опасным для абсолютизма - и король начинает готовиться к его разгону. В конце июня 1789 года в Париж вводятся войска якобы "для охраны Собрания" (в марте 1991-го мятежный российский съезд будет окружен танками и бронетранспортерами примерно под таким же предлогом), но армия и гвардия уже ненадежны, а народ видит в депутатах свою главную надежду.

12 июля в Париже вспыхивает восстание и уже 14 июля капитулирует ненавистная народу крепость-тюрьма Бастилия, а когда узнавший об этом Людовик восклицает "Но ведь это бунт!", удивленному королю отвечает герцог Лианкур: "Нет, государь, это не бунт - это революция!"...

26 августа Собрание принимает Декларацию прав человека и гражданина, которую король сперва отказывается ее утвердить, но волнения вспыхивают с новой силой. Следует знаменитый 10-тысячный поход женщин на Версаль - и король вынужден вернуться в Париж и утвердить Декларацию, все больше превращаясь во власть без силы. Собрание же все больше и больше становится силой без власти.

Чего хотят депутаты? Пока что самые смелые их мечты - конституционная монархия взамен абсолютизма: разница лишь в том, что "правые" желают варианта с декоративным парламентом и абсолютным "вето" короля, "левые" выступают за возможность преодоления королевского "вето", а "крайне левые" - будущие республиканцы (Робеспьер в том числе), отвергают "вето" в принципе и отстаивают всеобщее избирательное право.

В октябре депутаты меняют статус короля - оставаясь главой исполнительной власти, он может править лишь на основании законов, принимаемых Национальным Собранием, а назначать министров может, но не из состава Собрания, чтобы нельзя было таким образом подкупать депутатов. И все же до республики еще "дистанция огромного размера" - даже Марат в августе 1789-го напишет: "в большом государстве множественность дел требует самого быстрого их отправления ... в этом случае форма правления должна быть, следовательно, монархической".

Тем не менее, изменения нарастают - 30 июля возникает Парижская коммуна, пример Парижа подхватывает вся Франция и в июле-августе прежние муниципалитеты добровольно или под давлением силы уступают место выборным комитетам. В декабре 1789-го - январе 1790-го проводятся достаточно разумные административная и судебная реформы - сокращается и упрощается центральная администрация, все ее агенты на местах упраздняются, управление переходит к выборным органам, что никак не устраивает желающего править как отец и дед Людовика, и в июне 1791-го король пытается бежать из страны, чтобы поднять всю Европу против Франции.

По случайности (почтмейстер на станции узнает короля в лицо) бегство не удается, Людовик вынужден вернуться в Париж, и с этого времени он уже превращен в декорацию - подобную Горбачеву после августа 1991-го. 21 июня Национальное Собрание берет на себя всю полноту власти, а 3 сентября оно принимает Конституцию, юридически закрепляющую в стране режим конституционной монархии. Король приносит Конституции присягу, надеясь, что самое неприятное позади - но остановить грозный процесс уже невозможно.

Акт второй. От монархии - к республике, от республики - к диктатуре.
В апреле 1792-го на Францию обрушивается ураган войны - Англия, Австрия и Пруссия стремятся сокрушить давнего врага. Дела на фронте идут из рук вон плохо - королевские генералы не приучены к настоящим сражениям, недаром в недавней Семилетней войне Франция отнюдь не снискала лавров. И вот 22 июля Законодательное Собрание (пришедшее на смену Национальному) торжественно объявляет знаменитый декрет: "Граждане, Отечество в опасности!" (как раз в это время пехотный капитан Руже де Лиль сочиняет "Марсельезу", которой суждено стать национальным гимном).

Ценой небывалых усилий врагов удается остановить, но напряженность не уменьшается, и с трибуны Якобинского клуба звучит гневная речь Робеспьера: "основная причина наших бед коренится как в исполнительной власти (короле), так и в законодательной. Исполнительная власть стремится погубить государство, законодательная не может или не хочет спасти его". Робеспьер предлагает всеобщим голосованием избрать национальный Конвент для выработки новой Конституции, но поначалу депутаты его не поддерживают - и тогда в дело вмешивается народ Парижа.

10 августа под руководством комиссаров Коммуны парижане идут на кровопролитный штурм королевского дворца Тюильри - и бьет последний час монархии. Людовик оказывается в тюрьме Тампль, а 21 сентября 1792 года Конвент собирается на свое первое заседание и первым делом упраздняет королевскую власть во Франции, провозглашая ее республикой. Но, как выясняется, республику объявить несложно - сложнее найти республиканцев ...

В первую очередь, Конвент сталкивается с нелегкой задачей - что делать с бывшим королем? Примечательно, что именно адвокат и "законник" Робеспьер с трибуны Конвента требует: "Не судить надлежит короля, а казнить его, не может быть и речи ни о каком судебном процессе ... Людовик должен умереть, чтобы жила республика!" - и в который раз подтверждается, что суд победителей не бывает правым.

Результат предрешен - 15 января 1793-го поименным голосованием 387 голосами против 334 Конвент приговаривает Людовика XVI к казни, и 21 января голову короля палач показывает народу - слыша в ответ возгласы "Да здравствует республика!" ... Но что в России после подавления августовского путча, что во Франции после объявления республики - злой рок тяготеет над победителями: те, кто объединенными усилиями свергли королевскую деспотию, тут же сходятся в рукопашной схватке не на жизнь, а на смерть.

Две главные партии враждуют в Конвенте - жирондисты (условно - партия собственников) и монтаньяры (главным образом - члены Якобинского клуба, аналог разночинцев). Соперники бросают друг другу в лицо одни и те же обвинения в "роялизме", в попытках установления диктатуры, в связях с враждебной Англией, а высказывания ораторов по поводу свободы печати, смертной казни и парламентской неприкосновенности меняются полярно - в зависимости от того, кто на данный момент находится у власти.

Никто не в силах переиграть оппонента парламентским путем - и монтаньяры первыми не выдерживают искушения применить путь "непарламентский": 2 июня верные им войска и около 100 тысяч вооруженных горожан окружают Конвент, требуя выдачи и ареста депутатов-жирондистов. Даже монтаньяр Барер, выступая в Конвенте, восклицает - "рабы не могут издавать законов, разве будут уважать ваши законы, если вы принимаете их, будучи окружены штыками?", но пушки уже заряжены и фитили зажжены - и большинство Конвента стыдливо соглашается голосовать за арест.

Якобинцы оказываются у власти, но очень быстро выясняется, что решать экономические проблемы они способны лишь откровенно популистскими методами. Введя максимум цен на основные товары (в первую очередь, на хлеб), якобинцы тут же вынуждены "парировать" это введением максимума зарплаты - в итоге недовольны все, а есть лишь бесконечные очереди за формально дешевыми продуктами. По стране (как в во времена "продразверстки" в России) мечутся отряды "революционных комиссаров", реквизируя в деревнях продовольствие за непрерывно печатаемые "ассигнаты" - а фактически, за резаную бумагу - и в департаментах вспыхивают руководимые жирондистами восстания. В стране начинается гражданская война, а вдобавок - новый виток иностранной интервенции, и отчаявшиеся якобинцы идут на установление диктатуры.

24 июня 1793 года якобинский Конвент еще успевает принять одну из лучших Конституций во французской истории, закрепляющих основные демократические свободы, республику, всеобщее избирательное право, но ... сами же якобинцы начинают бешеную кампанию за то, чтобы отложить ее введение в действие. Логика их действий прозрачна: введение в действие Конституции означает новые выборы, которые лидеры Якобинского клуба (по образцу некоторых современных российских политиков) боятся проиграть.

Впрочем, все это прикрывается красивой словесной оболочкой - например тогда, когда в Конвенте 11 августа выступает все тот же Робеспьер: "Ничто не может спасти республику, если Конвент будет распущен и вместо него будет создано Законодательное собрание ..., если назначить новые выборы, победу на них могут одержать враги республики". Как хорошо, однако, нам знакома эта логика "революционной целесообразности" и двойной морали - для "своих" и для "чужих"!

10 октября Сен-Жюст выступает в Конвенте с программной речью об "очередных задачах якобинской власти" и опять, до боли знакомо, звучат слова: "В обстоятельствах, в которых ныне находится республика, конституция не может быть применена ... Правительство не должно считать себя связанным обязанностью соблюдать конституционные права и гарантии, его главная задача заключается в том, чтобы силой подавить врагов свободы ... Надо управлять при помощи железа там, где нельзя действовать на основе справедливости". Конвент послушно принимает декрет, которым осуществление Конституции 1793 года откладывается до заключения мира. Отныне в стране вводится "революционный порядок управления" (также знакомый нам термин!), 4 декабря 1793 года новый декрет окончательно оформляет режим якобинской диктатуры, а Конвент провозглашается "единственным центром управления".

Увы, формально всевластный Конвент очень быстро попадает в зависимость от двух своих грозных комитетов - Комитета общественного спасения и Комитета общественной безопасности. Все предложения этих комитетов немедленно и под страхом гильотины для возражающих утверждаются Конвентом, ставшим игрушкой в руках собственной исполнительной власти. Отныне все органы власти и общественные должности подчиняются непосредственному надзору Комитета общественного спасения, и начинается последний, стремительный и кровавый этап якобинского правления. Главным оружием революционного правительства объявляется террор.

Акт третий. Красное колесо террора.
17 сентября 1793 года Конвент принимает "Закон о подозрительных", предписывающий брать под арест и содержать в тюрьме за их собственный счет всех лиц, кто "своим поведением, связями, речами или сочинениями проявляют себя сторонниками тирании и врагами свободы". Наличие и степень их виновности отныне определяет не закон, а "революционная совесть судей", в результате чего политические процессы следуют один за другим.

16 октября на гильотину отправляется королева Мария-Антуанетта, а 31 октября начинается процесс девятнадцати видных жирондистов, которые, защищаясь, произносят речи и требуют вызова свидетелей. Суд грозит затянуться - и общественный обвинитель при Революционном трибунале Фукье-Тенвиль обращается в Конвент, требуя "устранить мешающие формальности". Конвент упрощает судопроизводство - по его решению отныне ни одно дело в трибунале не рассматривается более трех дней, а затем "теоретическое обоснование" якобинской мясорубке дает Робеспьер.

"Конституционное правительство, - говорит он, - действует в условиях мира и упроченной свободы и его главным принципом является соблюдение конституционных свобод и гарантий; революционное правительство действует в условиях войны и революции и не может допустить применения конституционных свобод и гарантий, так как им могли бы воспользоваться враги свободы." Тут даже не требуется что-либо комментировать - настолько ясна и прозрачна "революционная логика" бывшего адвоката....

Воистину, "страх диктует принятие террора - так хочется закрыть глаза и крушить врагов направо и налево", как напишет впоследствии Анатолий Гладилин в прекрасной книге "Евангелие от Робеспьера". Историки расходятся во мнениях на "статистику террора" - называют цифры от 70 до 500 тысяч заключенных, но данные о казненных точны: с марта 1793 по август 1794 года по приговорам Революционного трибунала и "военных комиссий" в департаментах казнены 16594 человека, а общее количество жертв террора - 35-40 тысяч человек. Неизбежным становится и то, что сами вожди революции один за другим отправляются вслед за своими врагами: 5 апреля 1794 года - казнены Жорж Дантон и Камилл Демулен, 13 апреля - Эбер, Шометт и Эро де Сешель ...

22 прериаля (10 июня) 1794 года в Конвент от имени Комитета общественного спасения вносится законопроект о новой организации Революционного трибунала. За все преступления, подлежащие ведению трибунала, отныне полагается лишь одно наказание: смертная казнь. Отменяется предварительный допрос подсудимых, им не назначаются защитники, суду предоставляется право не вызывать свидетелей, а основанием для вынесения приговора теперь признается "всякая улика, в устной или письменной форме, естественно вызывающая уверенность всякого справедливого и просвещенного ума". Трудно удержаться от более поздних аналогий, не правда ли?

"Красное колесо" террора раскручивается - если за 14 месяцев, с 10 марта 1793 года по 10 июня 1794 года в Париже гильотинирован 1251 человек, то за три следующих месяца - до 27 июля 1794 года - уже 1376. 23 июля парижская Коммуна в очередной раз уменьшает максимум заработной платы - и это, похоже, переполняет чашу терпения: больше за "Неподкупного" (давнее прозвище Робеспьера) не вступится народ Парижа. 26 июля Робеспьер снова на трибуне Конвента - с очередным требованием "наказать изменников, очистить Комитет общественного спасения и сам Конвент, сокрушить все клики и воздвигнуть на их развалинах мощь справедливости и свободы", что явно предвещает слушателям новые аресты и казни. Теперь все его противники понимают: промедление смерти подобно, сейчас или никогда. Или они уничтожат обезумевшего от крови "Неподкупного", или маховик террора не остановится, пока весь Конвент не падет его жертвой.

Акт четвертый. Крестный путь Максимилиана Робеспьера.
До поздней ночи противники Робеспьера совещаются, составляя заговор. И когда утром 9 термидора (27 июля) 1794 года на трибуну Конвента поднимается Сен-Жюст, его и Робеспьера встречают криками "Долой тирана!". Робеспьер требует слова - но поздно: Конвент, вспомнивший о своей силе и осмелевший от храбрости, принимает декреты об аресте верных Робеспьеру командующего Национальной гвардии генерала Анрио и председателя Революционного трибунала Дюма, а затем единогласно принимает декрет об аресте самого Робеспьера, его младшего брата Огюстена, Сен-Жюста, Кутона и Леба.

Руководство Коммуны пытается поднять людей на защиту Неподкупного и других арестованных, часть верных ей национальных гвардейцев освобождает депутатов из тюрьмы и приводит в Парижскую ратушу - но ... пока Робеспьера уговаривают написать воззвание к армии и приказать штурмовать Конвент, начинается дождь и гвардейцы расходятся по домам. Коммуна не решается начать бой - но на него решается Конвент: Робеспьер с товарищами и сама Коммуна объявляются вне закона, а на защиту Конвента постепенно стягиваются лояльные части Национальной гвардии. Еще несколько часов - и раненный при повторном аресте Робеспьер и еще 22 человека доставлены в Революционный трибунал. На этот раз - редчайший случай в истории - законодательная власть торжествует над исполнительной, хотя и ненадолго.

Как знать - вспомнятся ли Робеспьеру на его Via Dolorosa, Крестном пути к ножу гильотины собственные пламенные речи об упрощении революционного судопроизводства? Может быть, что-то шевельнется в душе бывшего адвоката, когда трибунал перед казнью ограничится лишь удостоверением личности обвиняемых? Всплывут ли в памяти Сен-Жюста его слова в Конвенте "Борясь с врагами, не выбирайте средств", когда тележка с приговоренными приблизится к месту казни?

Мятежники торопятся - уже вечером 10 термидора (28 июля) 1794 года все арестованные прощаются с жизнью, единодушным декретом Конвента упраздняется Коммуна и разгоняется Якобинский клуб (через день он откроется снова, но будет лишь бледной тенью минувшего величия). А как же народ? Народ ликует, радуюсь аресту тирана и связывая с этим надежду на прекращение террора и отказ от ненавистного "максимума". Даже коммунист Гракх Бабеф восторгается падением "диктатуры Робеспьера", надеясь, что "свержение диктатора откроет путь к восстановлению прав, предоставленных народу конституцией" ...

Кто приходит на смену режиму Робеспьера? Богачи, нажившиеся во время революции на скупке и перепродаже земель из фонда национальных имуществ и перепродаже продовольствия (как же нам это знакомо!). Они тоже стоят за республику - но за "республику для богатых", где устранены все ограничения экономической свободы и свободы предпринимательства.

Первого августа 1794 года Конвент аннулирует закон от 22 прериаля, которым было до предела "упрощено" судопроизводство, после чего под арест идет сам Палач Революции Фукье-Тенвиль. Затем восстанавливаются некоторые обычные формы судопроизводства - скажем, теперь требуется не просто сослаться на якобы, достаточность улик для всякого "просвещенного ума", но и доказать наличие у обвиняемых "контрреволюционного умысла". Но, по большому счету, террор полностью не прекращается - скорее, он меняет окраску: вместо "красного" террора якобинцев приходит "белый" террор термидорианцев, направленный против ненавистных революционных комиссаров, хотя масштабы его и несравнимы с прежним.

12 ноября 1794 года окончательно закрывается Якобинский клуб, а в провинциях начинается настоящая охота за бывшими якобинцами и массовые убийства. Маятник идет на "обратный ход" - в феврале 1795 года из зала Конвента выбрасывается бюст Марата, а 24 декабря Конвент отменяет систему максимума и восстанавливает полную свободу торговли. Мгновенно инфляция из скрытой переходит в открытую форму - цены на товары массового спроса поднимаются во много раз, к апрелю 1795 года инфляция составляет уже 1250% по сравнению с декабрем 1793-го, и продолжает увеличиваться.

20-21 мая 1795 года в Париже вспыхивает безнадежное восстание - толпы народа требуют "Хлеба и Конституции 1793 года!" и успевают даже ворваться в Конвент, завладевая скамьями депутатов и приступая к собственному "законотворчеству". Однако, в зал под барабанный бой вступают национальные гвардейцы и последние попытки якобинцев вернуться к власти завершаются коллективным самоубийством шести лидеров восставших, "последних монтаньяров", уже ожидающих казни.

Акт пятый. Да здравствует император!
22 августа 1795 года Конвент принимает очередную Конституцию, не скрывая ее главных целей: обеспечить защиту богатства и собственности. Докладчик конституционной комиссии Буасси д'Англа говорит в Конвенте: "Мы должны, наконец, гарантировать собственность богатых, абсолютное равенство - это химера ... Страна, управляемая собственниками - это страна общественного порядка". Что же, и это для нас звучит более, чем актуально - не такими ли доводами обосновывались, мягко говоря, непродуманные экономические реформы?

Согласно новой Конституции, в стране отменяется всеобщее избирательное право, восстанавливается (достаточно высокий) имущественный ценз и двухстепенная система выборов - избиратели голосуют отныне лишь за выборщиков. Законодательная власть в стране вручается Законодательному корпусу (нижняя палата - Совет пятисот и верхняя - Совет старейшин, утверждающий все законопроекты нижней), исполнительная - назначаемой Советом старейшин Директории из пяти человек, в свою очередь назначающей шесть министров. На местах окончательно упраздняются муниципалитеты - вводятся должности муниципальных агентов центра, а в каждый департамент назначается подотчетный только Директории комиссар. Все возвращается на круги своя - выражаясь современным языком, во Франции вновь воцаряется жесткая "исполнительная вертикаль".

26 октября 1795 года, объявив предварительно всеобщую амнистию по "делам революции", Конвент расходится навсегда, а республике остается жить лишь четыре года: на пороге уже маячит тень Наполеона. Проходит еще четыре года - и недавний спаситель республики от "врагов внешних и внутренних" генерал Бонапарт без большого труда разгоняет законодательную власть.

Утром 18 брюмера (9 ноября) 1799 года депутатов обеих палат Законодательного корпуса срочно вывозят в Сен-Клу, где назначается внеочередное заседание. Бонапарт предлагает парламенту самораспуститься - но на него бросаются с кинжалами, и будущий император едва успевает ретироваться. А затем в дело вступает армия - в зале заседаний появляется Иоахим Мюрат, командующий солдатам "Вышвырните всю эту свору вон!". После чего под возгласы "Да здравствует республика!" депутаты, давясь в дверях и выпрыгивая в окна, за несколько минут ретируются из помещения. Спохватившись, Бонапарт требует выловить остатки законодателей по окрестным лесам, и наспех собранные несколько десятков человек срочно "легитимизируют" самороспуск и переход власти к первому консулу, за что их милостиво соглашаются отпустить с миром...

Итог переворота прост: на смену шаткому режиму Директории приходит военная диктатура, в очевидную фикцию превращаются остатки демократических свобод и конституция, выборность законодательных органов и избирательное право - а затем 13 декабря созванные Наполеоном и во всем ему послушные "законодательные комиссии" принимают еще одну Конституцию. Она знаменует полную и окончательную победу исполнительной власти во главе с тремя консулами. Два из них, однако, имеют лишь совещательный голос, а вся власть принадлежит первому консулу - Бонапарту, и она, пожалуй, даже больше той, которую имел король по "монархической" Конституции 1791 года.

Законодательным органам Франции отныне - как и до 1789 года - отведена роль декорации и уже никто не строит на этот счет иллюзий. 17 февраля 1800 года закон об административной реформе ставит крест на выборности местных властей и вся полнота власти в департаментам передается префектам, супрефектам и мэрам, назначаемым первым консулом. Характерны (и не могут не вызвать у нас понятных аналогий) изменения в системе власти: представительная власть в департаментах и муниципалитетах превращаются в совещательные органы при префектах и мэрах, а их члены назначаются либо первым консулом, либо самим префектом. Де-факто блокируется свобода печати - и лишь совсем немного остается до империи.

Второго августа 1802 года Сенат объявляет Наполеона пожизненным первым консулом, а 18 мая 1804 года - императором французов. В ноябре того же года проводится референдум - и за провозглашение Бонапарта императором высказывается 3.5 миллиона граждан. Против голосует совсем немного - 2579 человек ...

Эпилог.
Воистину, благими намерениями вымощена дорога в ад, и чем длиннее тупик - тем больше он похож на дорогу. Нет сомнения, что вожди французской революции искренне желали счастья своему народу - и всей душой следовали принципу "цель оправдывает средства", после чего все их прекраснодушные намерения неизменно приводили к противоположному результату.

Начав с отстаивания всеобщего избирательного права и передачи реальной власти представителям народа, якобинцы заканчивают тем, что "из высших соображений" ликвидируют выборность, сводят робкие попытки самоуправления на местах на нет, а на все ключевые должности назначают агентов центра.

Начав с провозглашения свободы личности, свободы слова, свободы печати, свободы совести, якобинцы заканчивают тем, что получив власть, отменяют все эти свободы из опасений, что "ими воспользуются враги".

Начав с выступлений против смертной казни и всякого насилия, горячо призывая к тому, чтобы свою правоту можно было отстаивать только путем убеждений, якобинцы заканчивают крайней нетерпимостью к любому инакомыслию и установлением режима кровавого террора.

Наконец, начав с борьбы с реальными врагами революции, якобинцы заканчивают тем, что на гильотину отправляются те, кто просто по-своему видит дальнейшую судьбу Франции. "Кто не с нами - тот против нас" - и вот уже в очереди на гильотину вслед за теми, кто "не с нами", выстраиваются те, кто не поспевает за нами, за ними - те, кто не во всем с нами, и нет конца этой кровавой цепочке ...

Могло ли случиться иначе? Мы не в силах переписать историю, но мы в силах хотя бы не повторять пройденное. И да будем мы, живущие в России в конце двадцатого столетия, бдительны. Ибо тот, кто не помнит о прошлом - неумолимо обречен на его повторение.