Великая французская революция » Публикации » Бабеф Г. Жизнь и преступления Каррье. Параграф 5.

Бабеф Г. Жизнь и преступления Каррье. Параграф 5.

ЖИЗНЬ И ПРЕСТУПЛЕНИЯ КАРРЬЕ,
депутата департамента Канталь.
Его процесс, процесс Нантского революционного комитета
и разоблачение страшной
СИСТЕМЫ УНИЧТОЖЕНИЯ НАСЕЛЕНИЯ,
изобретенной децемвиратом


Сочинение Гракха Бабефа

Параграф V3*. Подтверждение предыдущего параграфа. Множество жестокостей, учиненных в Вандее до Каррье. Нравы и характер вандейцев. Как легко было бы потушить войну там в самом начале. Свидетельство Филиппо, Шудье, Камилла Демулена, Дюбуа-Крансе и Лекинио

Все имеющиеся у нас рассказы о характере и нравах обитателей восставших департаментов, которые объединяют под общим наименованием Вандея, единодушно изображают нам сельских жителей, простых, добрых, человечных, весьма близких к природе и, следовательно, вполне способных проникнуться принципами свободы, если бы ум их не был под властью двух суеверий — почтения к церкви и к дворянам, что делает их жертвами, а не преступниками.

Многие считают также, что, если бы, несмотря на неблагоприятное влияние этих двух факторов, проповедь республиканизма осуществлялась должным образом, было бы нетрудно снять с глаз этих заблуждающихся людей повязку, мешавшую им видеть. Но можно ли считать, что этот несчастный край действительно намеревались обратить в демократическую веру, коль

_________________________________

3* В оригинале ошибочно стоит цифра IV.

231

скоро мы видим, что ее там проповедовали точно так же, как некогда в Мексике веру в Христа? Если бы какой-нибудь Рейналь(1) сопоставил поведение свирепых испанцев в отношении перуанцев с поведением наших бесноватых французов в отношении их братьев в Вандее, нашел бы он какую-либо разницу? Варварская жестокость с одной стороны, жестокое варварство — с другой. Там с распятием в одной руке и кинжалом в другой к людям, никогда не слышавшим об Иисусе Галилеянине, обращались со словами: "Признай в нем бога, или я тебя убью". Здесь с национальной кокардой в одной руке и тоже с оружием в другой к людям, никогда раньше не имевшим представления о свободе, обращались с кратким предупреждением: "Поверь в три цвета, или я тебя зарежу". Изменились лишь декорации и названия масок, но существо обеих ситуаций совершенно одинаково. Да что я говорю? Это не так... У нас никто не мог спасти свою жизнь, склонившись перед тем, чего он не понимал, и отрекаясь от тех, кого под страхом вечных мук он обязан был считать законными владыками на небе и земле. Никто не обещал, что каждый, кто сложит оружие и обратится в новую веру, будет принят в лоно Республики. Нет, приказано было всех убивать, все жечь. В этом крае, объявленном мятежным, никто уж не считался и не мог считаться преданным Республике или способным стать таковым. "Я патриот, и я вам это докажу", — говорил какой-нибудь честный и несчастный вандеец. — "Тем хуже для тебя, — отвечал ему трехцветный разбойник, которому не терпелось его ограбить, — ты живешь на проклятой земле, ты умрешь". И тут же в несчастного и мирного земледельца стреляют, он умирает у собственного очага; его смерть равноценна тысяче смертей, ибо она сопровождается раздирающим душу зрелищем того, как его жену заставляют разделить его судьбу, отдав ее сначала во власть скотской грубости их общих убийц... как его детей тоже убивают, подымая на штыки... как его дом становится добычей хищной алчности каннибалов и в конце концов предается огню, в котором он испустит свой последний вздох. Какая душераздирающая картина! Этому нельзя было бы поверить, если мы не подтвердили бы этого точными и подлинными фактами. Надо выполнить этот труд. Надо полностью сорвать ту завесу, которая до сего времени не позволяла обнаружить, что восстание в Вандее произошло только потому, что подлые правители хотели этого. Их страшный план предусматривал, что, пока всю нацию в различных частях страны будут пропалывать, полностью будет выкошена эта область, которая по своей красоте и своей производительности предоставит большие возможности для организации первых новых аграрных поселений(2).

Просмотрим еще раз различные сообщения о характере обитателей этой восьмой части Республики, почти полностью истребленных, о причинах мнимого восстания и о поведении, предписанном правителями своим воинственным подчиненным для подав-

232

ления того, что поначалу было лишь легким возбуждением, и мы придем к выводу, что, пожалуй, я был прав, написав в другом месте: чтобы окончить эту войну, достаточно было только послать отряды миссионеров — апостолов свободы, способных показать всю притягательную силу нашей доктрины, и они без всякого кровопролития легко привлекли бы на нашу сторону население этих мест, которое было всего лишь введено в заблуждение несколькими шайками лжецов.

Перечитайте весь доклад Филиппо. Хотя он уделяет главное внимание доказательству той стороны злодейской деятельности наших политических заправил, которая заключается в истреблении наших национальных батальонов руками мятежников, этот достопамятный и благородный мученик неоднократно дает понять, что, по его глубокому убеждению, было бы чрезвычайно легко избежать также и пролития крови многочисленных жертв заблуждений и безумия и что эту страшную войну вполне можно было предотвратить средствами, столь же простыми, сколь, несомненно, эффективными. В его замечаниях легко можно найти полудоказательства, которые, однако, стоят законченных доказательств, относительно замыслов и проектов комитетов общественной тирании и общего угнетения, направленных на создание, расширение и поддержание этого страшного внутреннего рака.

Шудье, страстный оппонент и главный преследователь только что цитированного мною зоркого и преданного человеколюбца, в своем докладе о Вандее, хотя и очень искусно составленном, оказался не в состоянии опровергнуть этот важный факт. В своей первой части этот доклад может вызвать большое доверие, так как здесь содержатся признания, продиктованные необходимостью не выглядеть лжецом по каждому поводу. Вот эти признания:

"Что революция никогда не проникала в области бывших провинций Пуату и Бретань, которые затем стали главной ареной военных действий, известных под названием войны в Вандее. Что по беспечности или порочности административных органов даже законы времен Учредительного собрания о дворянстве и о духовенстве исполнялись там весьма приблизительно, и только с огромными трудностями удалось добиться видимости подчинения им. Что жители этих областей, погруженные в глубочайшее невежество и лишенные всякой связи между собой из-за отсутствия проезжих дорог, оставались в порабощении у дворян и священников посреди свободной Франции".

"Что обе эти разновидности беспощадных врагов свободы обратили против нее все свое гибельное влияние; они употребляли всякого рода средства, чтобы поддержать и расширить это влияние. Вскоре дало себя чувствовать глухое брожение, общее недовольство ... зло разрасталось все более и более; наконец, стало невозможно скрывать его, и Учредительное собрание к концу своих заседаний было осведомлено о нем".

233

"Что средство, которое оно применило для исцеления, не могло дать желаемого результата: оно поручило королю послать в эти области гражданских комиссаров, чтобы они приняли меры, которые сочтут необходимыми, для восстановления общественного спокойствия".

"Что эта миссия была возложена на Жансонне(3) совместно с неким Галлуа; и что предатель Дюмурье должен был возглавить войска, которые якобы должны были противостоять зарождавшемуся мятежу".

"Что эти комиссары объездили города и села как подлинные посланцы короля. Что вместо того чтобы распространять вокруг себя свет, открыть глаза этим несчастным фанатикам, разоблачить и покарать обманывавших их негодяев, они придали их преступным заблуждениям новый размах и способствовали росту насилия; они в торжественной форме одобрили их преступное сопротивление исполнению законов4* и обещали им, как можно видеть из доклада Жансонне и Галлуа Законодательному собранию, что это сопротивление будет одобрено представителями нации".

"Что Законодательное собрание было слишком слабым, чтобы в подобных обстоятельствах принять те энергичные меры, которые требовались для спасения свободы. Оно смешало это важное дело с жалобами на неприсягнувших священников, которые оно получало ежедневно, и больше им специально не занималось".

"Между тем, — продолжает докладчик Шудье, — объединившиеся священники и дворяне не теряли ни одного мгновения. Постепенно им удалось приобрести власть над всеми умами...

_________________________________

4* Довольно странно, что Шудье признает здесь, как и мы, что самое верное и главное средство из тех, которые комиссары Учредительного собрания должны были применить для восстановления порядка в Вандее, было распространять там свет, открыть глаза жителям, которых считают только несчастными, потому что их фанатизировали, разоблачить и покарать обманывавших их негодяев; довольно странно, говорю я, что такого поведения должны были бы придерживаться два национальных собрания, предшествовавшие Конвенту, но он ничего не говорит о том, что сам Конвент должен был бы тоже следовать этому курсу; что Шудье в том же докладе высмеивает "республиканский катехизис", который добрый Филиппо задумал сочинить для несчастной Вандеи. Затем, коль скоро говорится, что комиссары Жансонне и Галлуа придали преступным заблуждениям мятежников новый размах и способствовали росту насилия, я спрашиваю, не была ли эта система, быть может по другим причинам, продолжена Конвентом? Мы сможем это доказать. Наконец, я спрашиваю, не было ли ТОРЖЕСТВЕННОЕ ОДОБРЕНИЕ преступного сопротивления исполнению законов заменено другими средствами, столь же способными воспрепятствовать уменьшению этого сопротивления и, наоборот, содействующими его постепенному росту? Продолжение нашего исследования поможет выяснить этот вопрос.

334

Они не пренебрегли ни одним из средств, способных подкрепить и расширить их замыслы, в соответствии с которыми несколько небольших мятежей, вспыхивавших от времени до времени, были лишь прелюдией к более широкому взрыву в июле 1792 г. в части департаментов Вандея, Дё-Севр и Мен-и-Луара. Но, чтобы потушить этот первый крупный пожар, достаточно было энергии одних только патриотов этих самых департаментов5*; им удалось рассеять мятежников во всех местах их сосредоточения. Они одержали особенно значительную победу в Брессюире(4) , где взяли в плен большую часть руководителей этого дьявольского заговора и предали их суду уголовного трибунала департамента Дё-Севр, заседающего в Ниоре.

Несколько безвестных людей были казнены; все остальные, всего около 300, среди них множество бывших дворян, были оправданы и снова получили возможность строить заговоры на гибель родине.

Они еще активнее принялись разрабатывать свои проекты и постарались получше все устроить. Они находили сообщников во всех соседних департаментах, и особенно в департаментах бывшей Бретани. Тогда-то и возник знаменитый заговор ла Руери(5), охвативший почти все западное побережье Республики и большую часть соседних департаментов; раскрытие этого заговора (говорит Шудье) предотвратило неисчислимые бедствия".

Далее докладчик обвиняет Законодательное собрание в слабости и упрекает его в том, что оно не сумело для удаления этой политической опухоли принять ни одной из великих революционных мер, которые впоследствии гений Конвента6* смог изобрести для счастья человечества и для национального преуспеяния.

Шудье переходит ко времени возникновения Конвента. Он возлагает на жирондистскую партию, на эмиссаров Ролана и его тлетворные писания ответственность за инертность и видимое безразличие, с которыми Конвент относился к волнениям в Вандее вплоть до начала марта 1793 г., когда эти волнения достигли такого уровня, что их зачинщикам вместе со своими сторонниками удалось овладеть несколькими городами, захватить много пушек и ружей, значительно увеличить число своих приверженцев, а затем угрожать таким городам, как Нант, Анже, Сомюр, Фонтене и Ле-Сабль, и провозгласить во всеуслышание свой манифест, направленный к восстановлению короля, дворянства и духовенства.

_________________________________

5*. Стало быть. имелось еще в этих департаментах здоровое ядро патриотов? Какие преимущества можно было бы из этого извлечь! А что было сделано в действительности? Впоследствии со всеми обращались как с мятежниками. Это одно из тысячи доказательств того, что для данной области имелась лишь одна система — уничтожение ее населения. Или, если угодно, гений правящей клики.

235

Конвент принял тогда закон о наборе 300 тыс. человек7* и назначил из своей среды комиссаров для руководства тем, что с того времени стали называть войной в Вандее. Патриоты вначале потерпели ряд неудач, ответственность за которые они с полным основанием возлагали на злую волю правительства, в то время находившегося в руках федералистов, которых недаром подозревали в том, что они считали полезным вандейское восстание, как движение, направленное против принципов единства и неделимости. Такое политическое объяснение внушает мне больше доверия, чем то, которым отдельные лица хотели бы почтить оба комитета общей обороны, состоявшие из Бриссо, Жансонне, Руйе, Гаде, Фонфреда, Пеньера, Бюзо, Дефермона, Инара, Кондорсе, Ласурса, Петиона, Барбару, Верньо и Дульсе (маркиз де Понтекулан)(6), объясняя их молчание в ответ на требование отправить необходимые подкрепления солдатам, сражающимся в Вандее, тем, что они якобы были воодушевлены прекрасным стремлением избежать пролития крови несчастных вандейцев.

Несмотря на те замечания, которые я уже сделал относительно всей этой части исторического обзора Шудье, я считаю ее во всем остальном очень точной и соответствующей истине. Я уже сказал об этом. Чтобы заставить поверить в лживый рассказ, содержащийся в последней части, начинающейся с событий 31 мая, дня, когда партия монтаньяров стала всемогущей, надо было сначала продемонстрировать свою искренность, и это можно было сделать без всякого риска, поскольку в интересы правящей партии входило чернить все, что было до нее — со времен Учредительного собрания и до жирондистов включительно. Но что касается событий после 31 мая, то здесь он прилагает свое умение и силы, чтобы скрыть всю чудовищность ужасной вандейской войны, чтобы приглушить тот частичный свет, который Филиппе пролил на это дело, исходя из человечного и патриотического желания осветить эту адскую тайну монтаньярского правительства, которое, в отличие от своих предшественников, не колеблясь, послало в Вандею столько войск, сколько от него потребовали, и ловко воспользовалось этим обстоятельством, чтобы приписать себе самые честные намерения; оно, следовательно, набирало тысячи людей во всех частях Франции и отправляло их в Вандею,

_________________________________

7*. Я помню, что, когда в Париже объявили набор армии для похода в Вандею, было сказано, будто это делается для того, чтобы прийти на помощь нашим братьям в Вандее, честным патриотам этого департамента, которых угнетали шайки разбойников. Когда хотят привести народ в движение, всегда выдвигают самые достойные уважения мотивы, ибо знают, что народ добродетелен, что он начнет действовать только ради того, что он считает правым делом. Разве народ пошел бы в армию, если бы знал разгадку тайны, если бы ему сказали, что это делается для того, чтобы истребить и сжечь несколько департаментов Франции? Разве он пошел бы в армию, если бы ему дали попять, что это делается ради того, чтобы истребить его самого, чтобы сделать его сначала палачом, а потом жертвой?

236

чтобы эта бездонная пропасть поглотила их; оно так руководило военными действиями, что одна и та же грозная артиллерия, пушки из тысячи арсеналов, переходила поочередно от армии атакующей к армии атакуемой, сея смерть среди бесчисленных фаланг, сражавшихся с обеих сторон. И в том, и в другом случае гибли французы: так не все ли равно было изобретателям этой отвратительной системы, на чьей стороне падали жертвы... Но Шудье находит способ все это завуалировать. Те генералы, которых Филиппе обвинил в том, что они открыто сотни раз отдавали противнику наше оружие, наши пушки, наши боевые припасы и наших людей, с точки зрения Шудье, вели себя наилучшим образом; те, чьим заслугам Филиппе воздавал должное, по мнению Шудье, покрыли себя позором; мы почти всегда побеждали и очень редко терпели поражение; а что касается поголовного истребления жителей двух или трех бывших провинций, поджогов и полного разрушения жилищ, разнузданного грабежа и других ужасов, чинимых французскими солдатами в этих несчастных французских областях, то все это изображается чем-то совершенно простым и естественным... Настолько естественным, что сами генералы в донесениях о своих воинских подвигах называют среди трофеев предметы, которые могли быть получены только в результате скандальных грабежей, бесстыдно чинимых всей республиканской армией, своим поведением давшей основание патриотам,жившим в тех местах, где шла война, говорить, что проход армии мятежников для них в тысячу раз предпочтительнее, потому что те уважают собственность, тогда как национальные отряды бесчеловечно грабят и патриотов, и аристократов, совершают в домах тех и других всякого рода эксцессы и в лучшем случае оставляют своим жертвам только глаза, чтобы оплакивать свои несчастья. Как я только что сказал, это в точности подтверждается собственными донесениями генералов Республики. Достаточно обратиться к сочинению, озаглавленному "Кампания Вестермана". В конце его можно прочесть следующую страшную фразу: "Таким образом, армия разбойников, насчитывавшая 22 фримера под Ле-Маном от 80 тыс. до 90 тыс. человек, была полностью уничтожена в течение 12 дней, благодаря изобретательности и мужеству солдат Республики, и все они, так сказать, взяли огромную добычу, оставшуюся после врагов Республики".

Эти слова, сами по себе подтверждающие, что солдаты пользовались узаконенным правом самого неограниченного грабежа, не расходятся с доказательствами, которые мы вскоре представим, что этим правом не были обойдены и генералы. Чтобы превратить злейшие преступления в повод для восхвалений, надо самому быть в них заинтересованным. Но чего только гнусный дух войны не сумеет оправдать? Хотя иногда война и неизбежна, в силу одной лишь необходимости защиты от нападения, однако, поскольку ее принципы допускают и оправдывают любые преступ-

237

ления, я говорю, что те, кто ее ведет, не нуждаются ни в какой морали. Потому смехотворны уверения тех, кто, вспоминая о Вестермане, говорит, что он был попросту безнравственным человеком, Наоборот, когда в своей "Вандейской кампании" он сообщает, как о великих подвигах, об экспедициях в духе Каррье (в свое время мы расскажем о них), он выглядит в моих глазахвесьма совершенным военным, и он кажется мне уж вовсе великим человеком, когда, привлеченный к суду революционного трибунала и слушая чтение обвинительного акта, он при слове "заговорщик" гордо встает и, разрывая на себе одежду, восклицает: "Я — заговорщик? Я требую, чтобы меня раздели догола перед народом. Я имею семь ран спереди. У меня только одна рана сзади, это и есть мой обвинительный акт".

А ведь когда военные действия, как внутри страны, так и вне ее, только начинались, мы, судя по всему, намеревались вести только философские войны и побеждать народы привлекательным человеколюбием наших принципов; и так глубока была наша вера в увлекательную и неотразимую силу свободы, что мы заранее были уверены в полном успехе нашей апостольской миссии. Шудье, на стр.3, говоря о первых посланцах Учредительного собрания в Вандее, обвиняет их в том, что они не действовали исключительно в соответствии с этим планом. "Надлежало, — говорит он, — только распространять среди них свет, открыть этим несчастным фанатикам глаза, разоблачить и покарать негодяев, которые их обманывали". Но, еще раз повторяю, почему же не всегда придерживались этой системы? Потому ли, что ее признали недостаточной? По-видимому, нет. До измены Дюмурье мы за пределами нашей страны творили настоящиечудеса, даже далеко не совершенным образом пользуясь пропагандой. Хотя правителям угодно изображать наших братьев грубыми и суеверными, мы наверняка привели бы их еще легче, чем иностранцев, в лоно свободы. Ведь они сумели проводить в отношении нас именнотакую благотворную политику, а это доказывает, что и сами они способны были бы ее понять, если мы поступали бы так же в отношении их. Сам Шудье сообщает нам на стр.17, насколько они были далеки от нашего каннибализма.

"По отношению к нашим пленным, — заявляет он, — они подчеркнуто проявляли ложную гуманность; они делали все, чтобы привлечь их на свою сторону. Часто они их отсылали к нам, после того как просто брали с них слово не поднимать оружия против религии и короля. Тем самым они достигали двойной цели: во-первых, они приобретали в нашей среде новые связи и новых сторонников; во-вторых, у слабых людей пропадал страх попасть к ним в руки, и это расшатывало их стойкость". Что ж, мы достигли бы таких же преимуществ, если бы придерживались такого же поведения. Больше того, взаимная гуманность смягчила бы характеры обеих сторон: это было бы подготовкой

238

к тому, чтобы начать понимать друг друга, и, конечно, немного времени понадобилось бы для того, чтобы прийти к соглашению, что для французов взаимно истреблять друг друга и превращать в пепел огромные пространства своей собственной страны — это ужас и безумие. Правда, Шудье уверяет, что из сказанного им не следует делать слишком оптимистических выводов, потому что, добавляет он, вандейцы "не всегда прибегали к этой политике, и во многих случаях они расстреливали большое число республиканцев; что другим республиканцам пришлось выносить в течение целых месяцев муки голода и жажды, всякого рода лишения и грубое обращение; что нельзя было без дрожи ужаса смотреть на тех, кто был освобожден в Шатийоне, Шоле и Сен-Флоране". Но я спрашиваю себя, не была ли эта перемена политики вызвана нами; не были ли это просто репрессии в ответ на нашу повсеместную систему истребления, грабежа, поджогов, опустошения и ужасов?..

Несколько слов, сказанных Дюбуа-Крансе(7) о Вандее, подобны тому, что сказал Тацит о галлах(8). Одна эта фраза стоит целых томов. Говоря о характере несчастных жителей этой страны, он жестоко высмеивает тех, кто утверждал, будто с ними ничего нельзя было поделать иначе, как убивая их. "Это были, — говорит он, — самые гостеприимные люди, каких я когда-либо видел; они прекрасно понимали доводы справедливости и разума, если эти доводы приводились им с кротостью и человечностью". Гнусные убийцы! Эти слова — страшный приговор вам. Достанет ли в ваших жилах крови, чтобы заплатить за всю ту, что вы так щедро проливали??? ..

Камилл Демулен тоже изложил свое мнение о вандейской войне и о характере людей, прискорбным образом введенных в заблуждение; на странице 72 своей "Истории бриссотинцев"(9) он в чересчур легкомысленном тоне пишет об этих людях, великое избиение которых в то время уже началось.

"Одно из преступлений Конвента состоит в том, что все еще не учреждены начальные школы. Если бы в деревнях в кресле священника сидел присланный нацией учитель и разъяснял бы права человека и альманах отца Жерара (издаваемый Колло, как все хорошо помнят), то уже давно исчезли бы среди жителей Нижней Бретани наросты суеверий, эта парша человеческого духа; и в наше просвещенное время среди нашей просвещенной нации не возникло бы это странное явление — погруженные в тьму невежества Вандея, Кемпер, Корантен и Ланжюине, где крестьяне обращаются к вашим комиссарам со словами: "Скорее гильотинируйте меня, чтобы я мог воскреснуть через три дня". Такие люди позорят гильотину, как некогда виселицу позорили собаки, взятые с контрабандой, которых вешали вместе с их хозяевами. Я не понимаю, как можно серьезно приговаривать к смерти этих животных с человеческими лицами; за ними можно только гоняться не как на войне, а как на охоте; а что касается тех, кого мы бе-

339

рем в плен, то при нехватке продовольствия, от которой мы страдаем, самое лучшее было бы обменять их на их же быков из Пуату".

Камилл умел красиво излагать неверные суждения. Ум его шел кривыми путями, хотя душа была пряма. Правильно говорят о нем сейчас, что он был неспособен стать заговорщиком. Он не умел согласовать двух политических идей, и его это мало заботило. Он охотно приносил здравый смысл в жертву трем страстям, которые владели им, когда он писал. Одна его страсть была выглядеть лучшим из патриотов, каким он и был в действительности; другая — казаться кладезем эрудиции и памяти; третья — вставлять не менее четырех каламбуров в каждую фразу. Но, несмотря на эти крайности, свойственные молодости, в том, что он писал, можно было найти множество полезных истин, потому что намерения его были совершенно чисты. Если подвергнуть анализу только что приведенный мною отрывок, то на дне тигеля мы найдем три такие полезные истины, подтверждающие наше мнение о том, что в принципе следовало бы сделать для Вандеи. Первая истина сводится к тому, что просвещения было бы достаточно, чтобы обратить в республиканскую веру этот прекрасный край. Вторая, говоря словами самого Демулена: одно из преступлений Конвента в том, что он не пошел по этому пути, а предпочел всеобщий пожар и бойню. Третья истина заключается в том, что, коль скоро этим путем пренебрегли, несчастных, которые из-за этого не могли противостоять хлынувшему на них потоку заблуждений, нельзя было обрекать на смерть. Напротив, с точки зрения морали и философии смертная казнь в данном случае санкционировала чудовищный факт: управляемых наказывали за ошибки правителей. Но сколько среди этих истин, порожденных открытой душой Камилла, необдуманных слов и опасных противоречий! "Одного учителя на каждую коммуну и учения отца Жерара, придуманного Колло, было бы достаточно, чтобы рассеять мрак невежества, повергший Вандею в бездну гибели. .. эти несчастные слепцы, низвергающиеся в пропасть, которые гибнут, думая, что идут к блаженному бессмертию, позорят гильотину... я не понимаю, как можно серьезно приговаривать к смерти этих животных с человеческими лицами..." Вот какие вещи говорит, с одной стороны, автор "Истории бриссотинцев". И в той же фразе можно прочитать, что поскольку им (этим животным с человеческими лицами) не открыли доступа к учению Колло-человекопюбца, то надо им дать вкусить от учения Колло-картечи. "... За ними можно только гоняться не как на войне, а как на охоте; а что касаетсятех, кого мы берем в плен, то при нехватке продовольствия, от которой мы страдаем, самое лучшее было бы обменять их на их же быков из Пуату".. Я уверен в том, что сердце Камилла не причастно к такого рода заключениям; что ему только хотелось острить, как он всегда это делал; и что к тому же его понятия не могли быть намного выше

240

уровня тогдашнего общественного мнения; хотя все же некоторый оттенок человеколюбия (особенно заметный на фоне системы всеобщей резни, которая была принята) примешивается к народоубийственной наглости последней части последней фразы, приведенной выше. Я отмечаю эти расхождения, потому что, когда речь идет о таком деле, как Вандея, и о таком человеке, как Камилл, мнения которого имели определенный вес, можно было бы думать, что иэто мнение могло в какой-то степени повлиять на решение о переходе к чудовищно суровым действиям в западных департаментах; и потому, хотя мы ни в чем не обвиняем автора этого суждения и не хотим чернить его память, оно имеет прямое отношение к печальной истории Вандеи. Бедный Камилл! Как он был неправ, не проявляя полной снисходительности к тем, кто заблуждался. Он хотел, чтобы за сотней тысяч несчастных охотились только потому, что правительство не дало им альманаха отца Жерара, но не видел того, что его собственный отец, предоставивший ему возможность учиться всю жизнь, достиг лишь того, что сделал его ходячей энциклопедией всеобщей истории, неистощимым сочинителем эпиграмм и остроумным болтуном.

Перехожу к последнему свидетельскому показанию, к свидетельству Лекинио.

В недавно опубликованном им сочинении под заглавием "Вандейская война и шуаны" он, на мой взгляд, очень хорошо говорит о причинах и еще лучше — о последствиях этой воины и о том, какими средствами можно было бы ее предотвратить или погасить. Я нашел в его сообщении сведения, которые до него, как я полагаю, были скрыты и неизвестны. Он рассказывает не только как сторонний наблюдатель, но и как участник этой, увы, слишком продолжительной и наиболее кровавой из всех известных трагедий. Он показывает, что способен правильно связать между собой все действия и выявить, как они вытекают одно из другого вплоть до развязки, пришедшей вместе с Каррье; Лекинио несколько ослабляет внушаемый этим человеком ужас, доказывая, что к моменту его появления система истребления и полного разрушения была уже установлена и для ее воплощения в жизнь необходима была только рука, способная превзойти в преступлениях великих, злодеев всех веков. Читая Лекинио, жалеешь лишь о том, что та откровенная простота, с которой он описывает собственные дела, позволяет увидеть в нем человека, грешившего отнюдь не по неведению, человека, который хорошо понимал, что надо делать, но не делал этого.

Этот повествователь, установив, "что пропаганда свободы, что просвещение общественного сознания проповедями в духе братства, откровенности и простоты были бы средствами неотразимыми и гораздо более сильными, чем войска, что эти средства позволили бы избежать потоков человеческой крови и миллионных расходов, если бы эта истина была понята", после того, повторяю,

241

как он установил и изложил эту истину, Лекинио хладнокровно рассказывает, как, будучи послан с миссией в Вандею, сам он не следовал ей; он рассказывает, как, будучи покорным слугою правительственных комитетов, он сумел сразу же отложить в сторону свое человеколюбие, проявлял жестокость в угоду им и, увы! нельзя об этом умолчать, сам стал чем-то вроде Каррье в миниатюре. .. В миниатюре! Не знаю, правильно ли я выражаюсь, читатель скоро сам решит. О, если бы можно было умолчать об этойужасной правде! Но строгий долг историка не позволяет этого. Пусть она послужит только нашему будущему просвещению, а не для возмездия тем, кто тяжко виноват перед народом. Пусть народ, который велик во всем, простит им, и да будет он счастлив, пользуясь всеми своими правами. Довольно пролито крови, надо когда-нибудь кончить это. Чем скорее мы это сделаем, тем скорее, я думаю, мы сумеем вкусить счастья!

Забудем о грехах людей и посмотрим, что они сделали и еще могут сделать для нашей пользы.

"Доказано, — говорит Лекинио, — что война в Вандее издавна занимала огромное место в замыслах подлых заговорщиков, недавно сраженных мечом закона; и что если они сами не подготовили ее вначале, то во всяком случае они старательно и настойчиво поддерживали ее, прибегая для этого ко всем средствам, которые узурпированное ими доверие давало им в руки..."

"Робеспьер был душою всех этих беспорядков".

А вот в каком духе автор в дальнейшем анализирует причины этой войны, ее ход и серьезные ошибки, продлившие ее.

"Главные причины этой злосчастной войны известны: 1) невежество, фанатизм и порабощенность сельского населения; 2) спесь, богатство и коварство бывших дворян; 3) подлость и лицемерие духовенства; 4) слабость властей, личные интересы администраторов и их преступные послабления своим родственникам; своим арендаторам или своим друзьям.

Из всех этих причин первая, бесспорно, самая действенная, а между тем ее легко было уничтожить.

Было два средства для ее уничтожения.

Первое заключалось в том, чтобы посылать патриотов, столь же пылких, сколь мудрых и выдержанных, проповедовать в деревнях, излагать там принципы политической и нравственной философии, нести свет в умы и зажигать патриотический огонь в сердцах.

Второе средство состояло в выполнении этой задачи посредством соответствующих прокламаций, составленных в простом стиле и тем более способных оказать большое воздействие, что к изложенным в них идеям можно обращаться снова и снова — преимущество, которого не достает искусству устной речи.

Было и третье, которое могло бы состоять в организации патриотических праздников и в использовании всяких вспомогательных мер, способных сделать революцию привлекательной для

242

народа; вместе с двумя первыми средствами оно содействовало бы формированию общественного духа.

Всеми этими средствами пренебрегли.

Как говорят, из-за того, что трудно было найти людей, подходящих для выполнения такой важной миссии8*.

А также по причине отдаленности этих областей от центра политических движений9* и больше всего потому, что Национальное собрание пребывало в неведении о положении дел в этих районах и допустило там некоторый недосмотр, будучи отвлечено делами чрезвычайной важности.

Сочетание всех этих причин привело к восстанию, которое, несомненно, было поначалу непосредственным результатом подлинного заговора дворян и духовенства.

Так как образовалось определенное прочное ядро католической армии, решено было со своей стороны сформировать армию, чтобы его уничтожить.

Генералы республиканской армии с первых же дней увидели в этой войне возможности для обогащения и удовлетворения личных интересов.

Их огромное жалованье и предоставленные в их распоряжение фонды на чрезвычайные расходы превратили для них эту войну в своего рода статью дохода, и они всячески старались, чтобы война длилась как можно дольше.

Они рассчитывали на несомненные и огромные доходы от захватов и грабежа.

_________________________________

8*. Плохи дела Республики в таком случае. А ведь сумели без труда найти людей для выполнения миссии все истребить, все разграбить, всесжечь.

9*. Эта трудность тоже перестала быть препятствием, когда решили послать туда полки убийц!

Я отнюдь не нападаю на наших бравых санкюлотов. Они были слепым орудием злодейства правителей. Подобно их братьям из Вандеи, они были жертвами заблуждений. Два заблуждения взаимно истребляли друг друга. Оба заблуждения поддерживались, дабы это взаимное истребление было доведено до конца, французам из католической армии внушали, что их братья, французы-республиканцы, — чудовища, ненавидящие все, что есть самого святого для людей, т. е. религию и представителей бога на земле. Французам из республиканской армии внушали, что французы Вандеи — вообще не французы; что они чудовища, потому что не понимают, что такое Республика, а ведь им никто этого не объяснил, и, наоборот, все было сделано, чтобы убедить их, будто это самое страшное, что только есть на свете. В истории наций мы видим, как главари сект заставляют народы грызться друг с другом из-за убеждений. Они, конечно, преступны; но, по крайней мере, каждый из них посыпает своих людей воевать только ради того, чтобы обеспечить превосходство своей системы и дать своей секте господство над той, с которой она воюет. Нашим правителям дано было судьбой превзойти все народоубийственные безобразия священников. Здесь на одну и ту же нацию дышат то холодом, то жаром. Один и тот же парод долят на две партии, чтобы они взаимно истребляли друг друга во имя достижения еще неслыханной ранее подлой политической цели — прополоть род человеческий!

243

Они поощряли и других заниматься грабежом, дабы покрыть свои собственные грабительские дела, а также приобрести любовь и даже своего рода обожание солдат, сделать их своими сообщниками и тем самым гарантировать себя от разоблачений.

Грабеж был доведен до предела: вместо того чтобы думать о том, что именно надлежало еще сделать, военные заботились лишь о том, чтобы потуже набить свои карманы и как можно дольше вести столь выгодную для них войну. Многие простые солдаты приобрели по 50 тыс. франков и более; некоторые из них были увешаны драгоценностями и расходовали деньги с чудовищной расточительностью.

Жадное стремление захватить как можно больше добычи породило роковую беспечность, неизбежным результатом которой было истребление сторожевого охранения, а вслед за тем неожиданное нападение на основные силы и обращение их в бегство.

Привычка грабить так распространилась и укрепилась, что жертвой грабежа оказывались даже патриоты, чье имущество довольно часто становилось добычей людей, посланных, чтобы их защищать 10*.

Что касается дров, домашней птицы и всех прочих мелких вещей, то наши солдаты всюду их забирали и по сей день забирают, в том числе и у патриотов (однако автор замечает здесь, что он с полной уверенностью может об этом говорить только в отношении событий вантоза II года), и к их распущенности относились терпимо, потому что, как я уже отмечал, генералы рассчитывали на нее, как на гарантию того, что их собственная бездарность и подлость останутся безнаказанными.

Преступные действия не ограничивались грабежом; насилие и самое крайнее варварство чинились повсюду. Солдаты Республики насиловали женщин-мятежниц на камнях, сваленных вдоль больших дорог, а затем расстреливали их или закалывали. Можно было видеть солдат, вздевших грудных детей на острие штыка или пики, пронзившей одним ударом мать и ребенка. Мятежники не были единственными жертвами зверств солдат и офицеров; даже дочерей и жен патриотов зачастую реквизировали, был такой термин.

Все эти ужасы ожесточили людей и увеличили число недовольных, вынужденных признать, что наши солдаты менее добродетельны, чем мятежники11*, из

_________________________________

10*. Это правда, что, когда их отправляли в Вандею, наши солдаты думали, будто они идут защищать своих братьев, угнетаемых разбойниками. Повторяю, что именно таково было содержание распространенной в Париже прокламации. Если бы было сказано, что их посылают убивать, грабить и жечь, добродетель народа возмутилась бы. Народ всегда обманывают, взывая к его добродетели, и таким путем ведут его к самоуничтожению.

11*. В самом деле, разве мятежники не оказались более добродетельными? О них никогда не говорили, что они допускали грабежи или эксцессы в местах, где шли военные действия. Их бродячие банды жили так же (продолжение на следующей странице)

244

которых многие, правда, совершали массовые убийства12*, но их начальники всегда были достаточно политичны, чтобы проповедовать добродетели и часто изображать подчеркнутое снисхождение и великодушие по отношению к нашим военнопленным.

Длительность этой войны, затянувшейся по вышеуказанным причинам, вынудила Конвент принять суровые меры13*; эти меры применялись без разбора 14* и производили действие прямо противоположное тому, на которое рассчитывали 15*. Было решено расстреливать 16*, и расстреливали каждого встречного, всех, кто попадался под руку 17*. Целые коммуны, приходившие сдаваться во главе со своими муниципальными должностными лицами в шарфах, встречали якобы брат-

_________________________________

скудно, как некогда орды галлов, по описанию Цезаря. Основные силы их армии содержались за счет взносов всех повстанцев и добычи, захваченной у нас. Эти средства существования не представляют собою почти ничего незаконного.

12*. Кого они убивали? Армию, которая сама совершала массовые убийства, причем они действовали в порядке возмездия. Чувство, которое ими руководило, можно вполне понять.

13*. Вот как обращается к властям человек, который себя бережет. То, что мы здесь цитируем, составляет часть доклада, с которым Лекинио выступил перед страшным Комитетом общественного спасения 12 жерминаля, т. е. тогда, когда малейшего дуновения было достаточно, чтобы погубить себя. Лекинио любит жизнь. Здесь он затрагивает весьма скользкую тему. Ему надо было бы сказать об исходящем от Комитета плане полного разрушения и о вытекающих из этого плана сокрушительных приказах об истреблении. Обратите внимание на то, как ловко и легко он обходит эту неописуемую мерзость. Он скромно прикрывает ее общим термином "суровые меры", подобно Бертрану Бареру, который назвал то же самое "несколько резкие меры". Эта чрезмерная осмотрительность моего автора меня настораживает. Я чувствую, что тут он стеснен и что правдивость рисуемой им картины может от этого сильно пострадать. Полагаю, что мне придется оживить чересчур слабые краски и с помощью своих комментариев восполнить пробелы в тексте.

14*. Вернее будет сказать, что в таком разборе не было надобности, поскольку существовал план полного разрушения. Можно ли еще в этом сомневаться после таких беспощадных слов в прокламации Национального конвента от 1 октября 1793 г. (по старому стилю) :

""ВСЕ вандейские разбойники должны быть истреблены до конца октября".

15*. На что же рассчитывали? На общее истребление! И лишь немного не хватило, чтобы оно было осуществлено.

16*. Прокламация от 1 октября.

17*. Этого и требовала прокламация от 1 октября. Слова "было решено" означают, как легко можно понять, что многие придерживались такого мнения. Это вскоре будет еще более убедительно доказано фактами, и сам Лекинио окажется не последним среди этих людей. Когда появился Каррье, путь был уже открыт, и этот человек, который, пожалуй, и в самом деле является неким Александром среди убийц, начал действовать на этой кровавой арене лишь после целого ряда других, и, как я уже, кажется, говорил, он только их продолжатель.

245

ский прием, но их почти тут же расстреливали 18* ... всадники, вооруженные и экипированные, приходившие по доброй воле, чтобы пополнить наши ряды, и проделавшие ради этого путь во много лье, расстреливались без пощады 19* ... Такое обращение привело к тому, что все, кто поначалу заблуждался, но при другой линии поведения вернулся бы к порядку и спокойствию, впали в отчаяние, укрепились в своем заблуждении и решили возможно дороже продать свою жизнь, ожесточенно защищаясь20* ... Что касается множества людей, остававшихся поначалу верными Республике, то они оказались зажатыми между войсками мятежников и патриотами; они оставались в состоянии бездействия, что вызывало подозрения, и многие из них поэтому были преданы карающему мечу республиканцев; остальные кончили тем, что примкнули к мятежникам, чтобы избежать гнева как тех, так и других21*.

Разоружение справедливо считалось необходимым, и разоружали без разбора патриотические коммуны, которые сами мужественно и стойко воевали с мятежниками22* ...

Как правило, армия патриотов совершенно но стремилась внушить любовь к тому делу, которое она защищала, и привлечь на свою сторону этот грубый народ, который, однако же, гораздо легче привлечь, чем побороть23*.

Патриоты так плохо разбирались в обстановке, что, устраивая поджоги, из коих некоторые были, быть может, необходимы24*, сожгли множество хлеба и фуража, как если бы им удалось полностью блокировать разбойников и как будто сжигать их продовольственные запасы не означало вынуждать их совершить обход, что так легко в открытой местности, чтобы похитить продовольствие в другом месте; а это приводило к новым опустоше-

_________________________________

18*. Этого и требовала прокламация от 1 октября.

19*. Этого и требовала прокламация от 1 октября.

20*. Этого и требовала прокламация от 1 октября. Никого не стремились вернуть на правильный путь, а хотели все истребить, считая, что если энергия отчаяния сделает мятежников способными дорого продать свою жизнь, то тем лучше. Это будет означать широкое осуществление плана всеобщего уничтожения.

21*. Таково было требование плана всеобщего уничтожения. Все средства были хороши, чтобы усилить недовольство и не оставить никакой возможности делать исключения из гибельного постановления о сожжении Содома и Гоморры.

22*. Предыдущее примечание вполне применимо и здесь.

23*. Но эта система была направлена не на то, чтобы кого-то привлечь, а на то, чтобы всех погубить. Ставили себе целью не сделать революцию привлекательной, а изобразить ее столь отвратительной, чтобы люди предпочитали ей смерть.

24*. Законами, принятыми после прокламации 1 октября, было предписано сжигать все убежища разбойников, а также их пекарни и мельницы; для этого Западной армии были посланы большие запасы горючих веществ. Эти законы весьма логически вытекали из плана всеобщего уничтожения. Надо было угодить правительству, применяя его как можно шире.

246

ниям, к неизбежному росту армии мятежников, чьи силы всегда возрастали во время таких переходов, и в то же время лишало нас огромных ресурсов, которые могли быть использованы для снабжения патриотической армии во время ее передвижении... Во всяком случае, очень сомнительно, стоило ли жечь; в самом деле, сжечь хижину сельского хозяина — это значит порвать то, что всего сильнее связывает его с обществом, это значит заставить его уйти в леса и стать разбойником по необходимости25*... Сжечь жилье и станок ремесленника — значит лишить его всех ресурсов, порвать все, что связывает его с общественным порядком, и вынудить его также стать разбойником, чтобы выжить26*... То же самое относится и к скоту; его беспощадно забивали, и трупы животных без всякой пользы превращались в добычу собак и хищных зверей... Словом, кажется, что злая воля многих патриотов27* и необдуманные действия28* большинства так же, как и коварство врагов революции, сильнейшим образом способствовали продлению этой войны, которая столько раз казалась близкой к завершению, о которой никогда не было дано точного отчета Конвенту и относительно хода которой Республику так часто обманывалипосредством хвастовства и даже грубой лжи, бесстыдно публикуемых в газетах".

Вот в каком духе Лекинио заканчивает свое описание причин вандейской войны и тех преступных ошибок, которые ее продлевали. Учитывая то хладнокровие, с которым он изображает страшнейшие картины и рассказывает о самых невыносимых ужасах, можно легко поверить, что он говорит правду, когда утверждает, будто 14 жерминаля прочитал этот доклад Комитету общественного спасения. Конечно, только с таким ледяным равнодушием можно было говорить этим разрушителям мира о событиях, заставивших облечься в траур саму природу. Достаточно уже того, что перед лицом этих хищников он с неодобрением отозвался об их системе огня и смерти29*. Но, погодите, если во всем вышеизложенном и есть кое-что, способное задеть убийц, считавшихся в то время сливками общества, то в той части речи Лекинио, которую он озаглавил "Способы завершить войну в Вандее", мы найдем предложения, достойные того, чтобы по-

_________________________________

25*. Об этом хорошо знали правительственные комитеты, именно к этому они и стремились, и это отлично согласовывалось с их планом.

26*. Предыдущее примечание применимо и здесь.

27*. Если добавить "так называемых", то этот мнимый парадокс превращается в великую истину, которую наконец удалось обнаружить.

28*. Надо бы сказать "сговор главарей и ослепление толпы, которому сильно способствовала жадность".

29*. Я подозреваю, что слова, касающиеся "карманьол" Барера(10), вставлены в этот последний раздел позднее. Невозможно поверить, чтобы 14 жерминаля, в момент наибольшего возвышения деспота, кто-нибудь решился сказать ему прямо в лицо, что его доклады о Вандее были только хвастовством в грубой ложью, которая вводила в заблуждение всю Республику.

247

нравиться Комитету общественных убийств, достойные быть выслушанными им.

"Если бы,—говорит наш автор,—остающееся население составляло только от 30 до 40 тыс. душ, проще всего было бы всех перебить, как я и думал вначале..."

В конце концов можно потерять всякое терпение. Какая холодная и жестокая откровенность! 30—40 тыс. человек ничего не стоят в глазах революционера Лекинио. "Проще всего было бы всех перебить", — хотя выше он выразил свое глубокое убеждение, что нескольких миссионеров-патриотов было бы достаточно, чтобы привлечь этот народ на нашу сторону. "Так, как он и думал вначале",— добавляет он. Я, в свою очередь, тоже думаю, что и тут он говорит правду. Только с такими взглядами мог Лекинио, как мы вскоре увидим, также пройти практический курс массового истребления. "Но,—продолжает он,—численность местного населения чрезвычайно велика: она все еще достигает 400 тыс. человек..." Эта цифра вызывает некоторое смущение у нашего сторонника резких мер. Но оно скоро исчезнет. Революционный дух не знает неодолимых препятствий. "Если бы, — продолжает он, — не было никакой надежды достигнуть успеха другим путем, то, конечно, пришлось бы всех перебить, даже если бы их было 500 тыс. человек; но я этого отнюдь не думаю". Комитет душегубства, со своей стороны, очевидно, решил, что только этот способ действий годится, ибо он не применил никакого другого, и это опять подтверждает существование плана общего уничтожения населения.

Продолжая развивать свою "простейшую" систему, чувствительный Лекинио выдвигает еще следующее краткое и исполненное человеколюбия предложение:

"Ни в коем случае не следует брать пленных. Как только обнаруживают людей вооруженных или хотя бы и без оружия, но собранных в военный отряд, надо их расстреливать на месте" (и без суда, разумеется!).

Я не вижу никаких оснований осуждать доктрину Каррье, если считать, что доктрина Лекинио не заслуживает осуждения. К тому времени, когда я займусь Каррье, подвиги и изложение принципов его предшественника склонят меня скорее к восхвалению его человечности, чем к изображению его великим преступником. Лекинио не говорит, сколько он сорвал аплодисментов в Комитете смерти за то, что так хорошо проникся его духом.

Однако именно в этом месте, вспомнив все же о гуманности, он высказывает мнение, "что формирование общественного духа есть средство неотразимое, гораздо более могущественное, чем все военные сипы".

Но он не задерживается на этой мысли. Вскоре после этого он ставит вопрос: "Не целесообразнее ли продолжать осуществление плана полного уничтожения?"

248

"Продолжать осуществление плана полного уничтожения!" Надо ловить эти слова на лету. Итак, он решительно существовал, этот план полного уничтожения! Надо обратить внимание на то, что эти слова являются частью речи, произнесенной 14 жерминаля в Комитете общественного спасения, который, по-видимому, их не осудил, а, напротив, после этого вел войну в Вандее так, что можно думать, будто он и в самом деле находил этот план уничтожения наиболее целесообразным. Отметим, что эти слова не случайно вырвались, Лекинио повторяет их трижды: на странице 37, в той форме, которую мы только что привели; на той же странице, № 107: "если упорно продолжать осуществление плана уничтожения", и на странице 38, № 109: "если мы будем упорно продолжать осуществление плана уничтожения".

Национальный конвент отказался от этого плана, приняв свой декрет об амнистии 12 фримера(11). Разумные люди не сомневаются в том, какое воздействие окажет этот декрет. Народ всегда прислушивается к голосу справедливости и разума. Как жаль, что этот декрет не был издан гораздо раньше.

После ознакомления с механизмом и духом системы, причинами ее возникновения и конечными целями, с теми, кто ее главным образом осуществлял, и с ее основными последствиями надо раскрыть действие второстепенных частей механизма, рассмотреть те же результаты во всех подробностях. В этом-то круговороте мы и найдем Каррье, и, видя его в действии, рассматривая размах этой великой трагедии, время и обстоятельства, при которых он действовал, мы сможем понять, какую роль он сыграл и какое место занимал в этих событиях.

_________________________________



ПРИМЕЧАНИЯ

Рейналь Гийом-Тома-Франсуа (1713—1796) — французский политический мыслитель, автор очень популярной "Философской истории обеих Индий". Бабеф, высоко оценивавший Рейналя (см. Г. Бабеф. Сочинения, т.2, стр.206), как показывает его замечание, читал эту книгу.

"Аграрные поселения" — вероятно, Бабеф имеет в виду коммунистические общины. Напомним, что уже в 1785 г. он выдвигал проект "коллективных ферм" (см. Г. Бабеф. Сочинения, т.I, стр. 63 и след.).

Жансонне Арман (1758—1793) — адвокат; в 1789 г. — прокурор-синдик Бордо; депутат Законодательного собрания от деп. Жиронда; был послан в 1791 г. в Вандею, где познакомился и сблизился с генералом Дюмурье (1739—1823), бывшим тогда в Нанте командующим войсками. Депутат Конвента, Жансонне стал одним из лидеров жирондистов и был казнен в октябре 1793 г.

В июле 1792 г. монархистами во главе с Бодри д'Ассоном было совершено нападение на Брессюир (Bressuire) — центр кантона Шатильон-на-Севре (деп. Дё-Севр). Это нападение было отбито. Сын Бодри д'Ассона в 1793 г. стал активным участником вандейского мятежа.

Ла Руери (А.-Ш. Тюффен маркиз де) — 1756—1793 — руководитель контрреволюционного заговора на северо-западе Франции (в деп. Иль и Ви-лен) летом 1792 г. Действовал по непосредственным указаниям эмигрантского центра в Кобленце. Заговор был раскрыт, и выступление не состоялось. Заговор Ла Руери предшествовал вандейскому мятежу, вспыхнувшему в марте 1793 г.

Бриссо Жан-Пьер (1754—1793), Жансонне (см. прим. 3), Барбару Шарль-Жан-Мари (1767—1794), Бюзо Франсуа-Никола-Леонар (1760—1794), Верньо Пьер Виктюрньен (1753—1793), Гаде Маргерит-Эли (1753—1794), Дульсе де Понтекулан Луи Гюстав (1764—1853), Дефермон Жан (1752—1831), Инар Анри-Максимен (1751-1825), Кондорсе (1743—1794), Ласурс Марк-Давид (1763—1793), Пеньер Жан-Огюстен (1766—1821), Петион (1753—1794) — руководители жирондистов.

Дюбуа де Крансе Эдмон-Луи-Алексис (1747—1814)— депутат Учредительного собрания и Конвента, занимался вопросами реорганизации армии, во время термидорианской реакции выступил с личными нападками на Бабефа.

Упоминание римского историка Тацита, как и "Записок о галльской войне" Цезаря, Плутарха, Верто и работ Мабли о римской истории, свидетельствует о далеко не поверхностном знакомстве Бабефа с историей Древнего Рима.

Бабеф имеет в виду памфлет Камилла Демулена "Histoire des Brissotins ou Fragment de l'histoire secrète de la Révolution et des six premiers mois de la République". Paris, 1793. (История бриссотинцев, или Фрагмент тайной истории Революции и шести первых месяцев Республики. Париж, 1793).

Сообщения в Конвенте о военных успехах обычно по поручению Комитета общественного спасения делал Барер. Эти его речи получили ироническое наименование "карманьол".

Термидорианский Конвент 12 фримера III года принял решение об амнистии участникам вандейского мятежа в месячный срок при условии сдачи оружия. Слова Бабефа "этого месяца" дают основание предположить, что памфлет писался им во фримере (декабрь 1794 г.).