Великая французская революция » Публикации » Бабеф Г. Жизнь и преступления Каррье. Параграф 9.

Бабеф Г. Жизнь и преступления Каррье. Параграф 9.

ЖИЗНЬ И ПРЕСТУПЛЕНИЯ КАРРЬЕ,
депутата департамента Канталь.
Его процесс, процесс Нантского революционного комитета
и разоблачение страшной
СИСТЕМЫ УНИЧТОЖЕНИЯ НАСЕЛЕНИЯ,
изобретенной децемвиратом
Сочинение Гракха Бабефа


Параграф IX. Судебный процесс Каррье и Нантского комитета, их защитительные речи. Приговоры. Роспуск Революционного трибунала. Новый арест членов комитета, оправданных прежним трибуналом. Заключительные соображения

После падения Робеспьера и упразднения его кровавого трибунала одним из первых процессов, проведенных новым Революционным трибуналом, был процесс 94 жителей Нанта, оставшихся в живых из 132 отправленных по приказу Каррье в Париж. При новом трибунале милосердие пришло на смену крайней жестокости. Эти 94 человека, обвиняемые в контрреволюционных преступлениях, ажиотаже и спекуляции, следствием чего, как говорили, было столь чрезмерное повышение цен на продукты первой необходимости, что несчастным санкюлотам стало невозможно их приобретать; эти 94 человека, повторяю, были все оправданы. В них загорелось чувство мести. Во все время прений на их процессе они резко выступали против депутата Каррье и против членов Нантского революционного комитета. На последних они указывали как на непосредственных виновников их преследования и страданий и как на послушные орудия ужасных страстей неистового Каррье. По мере того как они выдвигали против Каррье и его сотрудников обвинения, которые касались их собственного дела, а также и многие другие, не имевшие к ним отношения, новый революционный и наблюдательный комитет Нанта провел расследование и собрал разного рода факты против подследственных, т. е. против Каррье и бывшего комитета. В интересах правды необходимо заметить, что это расследование проводилось с большим пристрастием. И те, кто принимал, и те, кто давал показания, отнюдь не были в том спокойном расположении духа, которое исключает преувеличения. Что касается обвинений, с которыми выступил один из 94 оправданных, бывший председатель военно-уголовного суда в Нанте Филипп, прозванный Тронжоли, то и здесь никоим образом нельзя было рассчитывать на порождающее полную искренность отсутствие озлобления(1). Но каков бы ни был характер этих собранных документов, они образовали огромную массу обвинений против Каррье и Нантского комитета. Конвент счел должным ознакомиться с этим делом. 22 вандемьера он постановил, что Революционный трибунал немедленно проведет судебный процесс по делу этого комитета, и общественный обвинитель при трибунале составил обвинительный акт, который содержал почти исключительно те факты и обвинения против комитета, которые мы перечислили в нашем предыдущем параграфе.

Продолжительное, спокойное и продуманное следствие, множество опрошенных свидетелей, предоставление обвиняемым полной свободы защиты и опровержения — все это привело к значительному смягчению первоначально предъявленных им обвинений. Поначалу возникло страшное предубеждение против них, и три-

278

буналу было очень трудно сдерживать направленное против них общественное негодование; но вскоре им удалось почти полностью убедить всех, что они были лишь слепым орудием в руках жестокого и одержимого депутата Каррье. Их возгласы и показания свидетелей требовали привлечь и Каррье к этому делу. Те и другие возбудили и у публики страстное желание вызвать его в суд. Наконец, памятная речь Гулена, одного из обвиняемых, произнесенная па судебном заседании 1 брюмера, окончательно определила желание видеть, что Каррье занимает первое место среди обвиняемых по этому большому делу. Речь эту совершенно необходимо привести, ибо без этого нельзя понять окончание этой истории.

"Граждане судьи и присяжные, уже довольно давно над нашими головами слышится ропот ненависти и унижений; долгое время страшные подозрения, порожденные некоторыми фактами, обрекают нас ежедневно на тысячу смертельных мук, а виновник всех наших терзаний все еще остается на свободе!

Человек, который нас будоражил, направлял наши действия, деспотически внушал свои мнения, руководил нашими выступлениями, спокойно наблюдает за нашей тревогой и отчаянием! Нет, правосудие требует, чтобы перед ним предстал тот, кто, указав нам бездну, куда, слепо повинуясь его голосу, мы ринулись, оказался столь трусливым, что покинул нас на ее краю! Для нашего дела важно, чтобы Каррье предстал перед судом. И судьи, и народ должны, наконец, узнать, что мы были лишь исполнителями его приказов и слепым орудием его ярости.

Пусть опросят весь Нант, все вам скажут, что Каррье один вызывал, проповедовал, приказывал проведение всех революционных мер.

Каррье заставил председателя трибунала отправить на гильотину без суда 40 вандейцев, взятых с оружием в руках. Каррье также заставил военную комиссию расстрелять 3 тыс. разбойников, развращавших город.

Каррье дал Ламберти и Фуке право распоряжения жизнью и смертью мятежников, а они, злоупотребляя своей властью, убивали даже беременных женщин и детей.

Во время восстания в Буффэ и угрозы вторжения католической армии Каррье предложил объединенным администрациям массовое уничтожение заключенных. Каррье приказал утопить 144 человека, смерть которых, по его мнению, была необходима для обеспечения спокойствия в тюрьме и городе. Наконец, Каррье единолично дал тот страшный импульс, который довел до исступления патриотов, пылких, но введенных в заблуждение.

Граждане присяжные, ваша спокойная выдержка свидетельствует о беспристрастности, и вы не выскажетесь о судьбе столь многих заблудших жертв, не выслушав виновника всех наших бед и всех наших ошибок. Пусть Каррье явится, пусть он оправ-

279

дает несчастных исполнителей своих приказов или пусть проявит благородство и примет на себя одного всю вину".

Конвент решился предать Каррье суду. Его обвинительный акт от 5 фримера очень мал по сравнению с колоссальным перечнем обвинения, содержавшимся в докладе Комиссии 21-го, которая, правда, вынуждена была учитывать любые обвинения, в том числе и весьма сомнительные, пущенные в ход страстями и жаждой мести. Вот этот обвинительный акт:

"Конвент, заслушав доклад Комиссии 21-го, обвиняет депутата Каррье в том, что 27 фримера он дал Филиппу, председателю уголовного суда департамента Нижней Луары, письменный приказ немедленно казнить без суда 24 разбойников, задержанных с оружием в руках и препровожденных в Нант, среди которых было два ребенка по 13 и два—по 14 лет; в том, что 29 фримера он дал тому же Филиппу письменный приказ казнить 27 разбойников, взятых с оружием в руках, в числе которых было 7 женщин.

В том, что он уполномочил военную комиссию производить расстрел целых коммун, значительная часть которых никогда не поднимала оружия против Республики, захватывать мирных сельских жителей и предавать их смерти без всякого суда; в том, что он распорядился потопить и расстрелять разбойников, доверившихся амнистии и потому явившихся в Нант; в том, что он распорядился истребить конных разбойников, явившихся, чтобы сложить оружие, и предложивших выдать своих начальников; в том, что он приказывал производить потопления и расстрелы мужчин, детей и женщин, среди которых имелись и беременные; в том, что он дал некоему Ламберти неограниченные полномочия, пользуясь которыми последний производил потопления и так называемые республиканские браки; в том, что он запретил всем гражданам повиноваться приказам представителя народа Треуара; в том, что он письменно предложил генералу Аксо сжечь все дома в Вандее и истребить всех ее жителей".

Каррье защищался в трибунале так же, как он это делал в своем докладе Конвенту и во время зачитывания доклада Комиссии 21-го. Он сослался на те два декрета, которые предписывали: один — сжечь, другой — истребить всю Вандею. Он также старался отвести обвинение в потоплениях и расстрелах, которые он всецело отнес на ответственность комитета, ручаясь, что никто не сможет предъявить какой-либо письменный его приказ. Он прикрылся также щитом данных ему неограниченных полномочий, а также щитом Конвента, заявив, что его процесс является прелюдией к процессу, который хотят открыть против самого Конвента, поскольку последний одобрил и предписал особыми декретами все меры, принятые депутатами, отправленными с миссией в провинцию. Он заявил, что аристократия, которая всегда -настороже, собирается использовать этот процесс для полного уничтожения национального представительства; что, не будучи

280

в состоянии уничтожить его сразу, она пытается разбить его на части; что преследования, которым он подвергается, вызваны только крутым изменением политических мнений; что в любой стране, где имеют хотя бы мало-мальское представление о свободе, он был бы оправдан уже за одно то, что руководствовался намерением служить своей Родине. В то же время он дал отвод Революционному трибуналу, обвиняя его в том, что судебное следствие свелось к выслушиванию множества роялистов, федералистов, информаторов или сообщников вандейских разбойников. Наконец, он нарисовал в высшей степени жуткую картину жестокостей, учиненных последними в отношении патриотов; эта картина, если бы можно было ей верить, несомненно, сильно сгладила бы те убийственные нарушения, которые вменяются ему в вину.

"Кто не знает, — говорит он, — что в гражданских войнах применяются самые суровые репрессии? А была ли когда-нибудь гражданская война, в которой восставшие совершили бы столько ужасов, жестокостей, убийств и истреблений, как в Вандее? Сейчас, кажется, это забыто; но можно ли восстановить ужасную картину этого прошлого, не испытывая глубочайшего содрогания? Надо, однако, набросать эту картину.

Разбойники дали первый сигнал и первый пример убийств и истреблений: Машкуль был первым театром, где разыгрались эти ужасные события. Разбойники там в куски изрубили 800 патриотов; их похоронили еще полуживыми, прикрыли только землей их тела, оставив открытыми руки и ноги; их жен связали, заставили присутствовать при казни мужей; затем их вместе с детьми живыми пригвоздили всеми членами к дверям их домов, и так их убивали, пронзая тысячью ударов. Конституционный священник был проколот насквозь и в таком виде его водили по улицам Машкуля, предварительно изуродовав самые чувствительные части его тела; еще живым его пригвоздили к дереву свободы. И среди крови и изуродованных трупов священник вандейцев служил мессу.

В болотах Нор перебили батальон, насчитывавший 600 сынов Нанта, а затем искалечили их тела.

В Шоле разбойники повторили ужасные сцены, разыгравшиеся в Машкуле: они подвергли патриотов самым ужасным пыткам; до того как лишить их жизни, они пригвождали женщин и детей живыми к дверям домов и затем пронзали их ударами. Они производили эти неслыханные пытки. повсюду, где им встречались патриоты или мирные жители, не желавшие пополнить их ряды.

Когда они захватили Сомюр, все, кто имел репутацию патриота, погибли в самых ужасных мучениях: женщины с детьми на руках выбрасывались в окно; эти тигры волокли их по улицам, а затем закалывали.

281

Мучения, которым они подвергали наших храбрых защитников, были не менее жестоки; расстрелы и убийства штыками почти не считались варварством; самым обыденным представлялось подвешивать людей за ноги к деревьям и зажигать под их головами костер или живыми пригвождать их к деревьям, закладывать им патроны в нос и в рот, зажигать их, обрекая жертвы на смерть в этих ужасных муках. Мы не могли сделать в Вандее ни одного шага, не встречая этих ужасных, раздирающих душу картин. В одном месте, вступая в деревню, мы видели наших храбрых защитников, изрезанных на куски или пригвожденных к дверям домов; в другом месте нашим взорам представали подвешенные на деревьях или изгородях обезображенные трупы наших храбрых братьев по оружию, полусожженные, а иногда почти полностью обгоревшие; еще дальше мы находили их бездыханные тела, привязанные или пригвожденные к деревьям или столбам, изуродованные, пронзенные штыками, с сожженными, обугленными лицами.

Разбойники не ограничивались этими бесчеловечными пытками; они набивали свои печи нашими храбрыми защитниками, разжигали в них огонь и таким жестоким образом истребляли их.

Ныне эти каннибалы придумали новый вид пытки: у защитников Республики, которых берут в плен, отрезают нос, руки, ноги и после этого бросают их в темные карцеры.

Нельзя, стадо быть, удивляться тому, что при виде стольких жестокостей мы иногда прибегали к довольно суровым карательным мерам; с возвращением спокойствия они заставляют людей гуманных содрогаться; но нельзя останавливать их взоры на этом, надо обратить их на то время , на те обстоятельства, которые вызвали подобные методы. Каково же было наше политическое положение, когда эти меры применялись? С севера до юга наши границы были нарушены; измена дезорганизовала наши армии; внутри страны все было объято огнем, Тулон был продан англичанам; Марсель, Лион, Бордо, взявшись за оружие, вместе со всеми департаментами Юга образовали единый фронт, угрожающий Республике; все департаменты Северо-Запада находились в волнении и вооружались против Национального конвента; Вандея стала грозной в результате своих побед; вся бывшая Бретань пребывала в состоянии поистине тревожного возбуждения; ее побережью и портам угрожал десант в 30 тыс. англичан или эмигрантов, расположившихся близ островов Джерси и Гернси; департамент Морбиан находился в состоянии открытого восстания; Наш, окруженный разбойниками, опустошаемый заразой, перебивался со дня на день, с трудом добывая себе продовольствие; разбойники проникли в город, поддерживали связи со многими жителями Нанта, которые пополняли их ряды, помогали оружием и боеприпасами; разбойники подняли бунт в тюрьмах, в городе готовился большой заговор. Вот в таком положении, среди стольких врагов, опас-

282

ностей и трудностей находился город Нант с его слабым гарнизоном. Убитые и замученные разбойниками братья, родные, друзья взывали к мести, и память о них неустанно возбуждала это чувство. Можно ли сейчас удивляться тому, что такое множество опасностей, с одной стороны, и такое множество жестокостей — с другой, вызвали крайние меры? И можно ли сегодня, согласуясь с изменившимся направлением общественного мнения, хладнокровно судить о том, что в прошлом году вершилось среди бурь, опасностей и острых нужд, когда перед глазами стоял только окровавленный образ Родины, когда невозможно было руководствоваться иным правилом, иной мерой, иным законом, кроме спасения народа?"

Нельзя отрицать, что подобный ответ на самые страшные нападки, когда-либо обрушивавшиеся на голову обвиняемого, отнюдь не лишен силы.

Весь остальной ход судебного следствия не представляет почти ничего достойного внимания историка. Только заявление одного свидетеля, по имени Монерон, дает убедительное подтверждение нашим доказательствам наличия широкого плана уничтожения населения и изменения способа распределения имуществ: слова свидетеля ясно и с полной очевидностью подтверждают существование плана и доказывают, что Каррье был посвящен в эту великую тайну. Вот содержание этого показания.

Свидетель заявляет, что он трижды обедал в Париже в обществе Каррье и других лиц. За последним обедом, на Елисейских Полях, Каррье в порыве откровенности сказал нам: "Подсчет населения Франции показал, что па квадратное лье приходится тысяча жителей; доказано, что почва Франции не может прокормить всех ее жителей; необходимо отделаться от избытка этого населения, иначе существование Республики невозможно; начать надлежит со священников, дворян, торговцев, банкиров, купцов и т. д. Никто из этих людей не может любить Республику".

Можно также отметить речь обвиняемого Рулена, красноречивую, содержащую глубокие наблюдения и взгляды. Несколько таинственный тон, в котором выдержана эта речь, наводит на размышления о тех важных обстоятельствах, которые и после этого торжественного процесса остались в тени. То, каким образом оратор явно намеренно говорит об этой завесе, почти позволяет угадывать, что за нею скрывается.

Вот эта речь Гулена:

"Вчера Каррье потребовал от меня сделать разоблачение, что я накануне имел неосторожность обещать. По какому же праву смеет он взывать к правде, когда она ему выгодна, если он каждый день изменяет ей, выступая против нас? С позволения суда, я ему не подчинюсь, и жаль, что я не начал отказывать ему в повиновении раньше.

Вчера я начал было отвечать, но внезапное недомогание помешало мне продолжать; я сказал вчера, что минутное волне-

283

ние, вызванное присутствием свидетелей, которым скорее надлежало бы разделить наши страдания, нежели быть их виновниками, исторгло у меня полупризнание, заставило меня проговориться. Я уже говорил вчера и повторяю сегодня, что по зрелом размышлении я вернулся к своим истинным убеждениям и принципам и заявляю, что скорее умру, чем открою тайну, раскрыть которую опрометчиво пообещал. Итак, я прошу прощения и у патриотов, и у общего дела; да, у общего дела, ибо разоблачать патриотов — значит доставлять радости и успехи аристократии.

С другой стороны, какой смысл привлекать к моему делу еще одного патриота? Стану ли я менее виновным, если посажу рядом с собою новых обвиняемых? Мои ошибки — это мои ошибки, и, как бы дорого они мне ни обошлись, я не буду трусом и не буду сваливать их на других.

Решительный противник макиавеллевой системы Эро-Сешеля, я равным образом презираю и того, кто ее проповедовал, и того, кто смог ее осуществлять. Все, что я писал, вполне недвусмысленно; я всегда называю кошку кошкой, и в моем словаре слова "потопление" и "перевозка" не выдаются за синонимы. Все мои поступки честны; я никогда не опускался до того, чтобы укрываться от правосудия за спиною жертв.

Все мои действия очевидны: если меня судить по ним, то, конечно, я виновен, и я заранее примиряюсь со своей судьбой; но если судить мои намерения, то скажу с гордостью, что я не страшусь ни суда присяжных, ни суда народа, ни суда потомков.

Каррье, ты требуешь, чтобы я объявил правду: я имею больше прав предъявить это требование тебе. До сих пор ты постоянно вводил в заблуждение судей и публику. Более того, ты постоянно лгал своей собственной совести!

Ты упорствуешь в отрицании самых несомненных фактов. Я даю тебе пример правильного поведения. Подражай мне, сумей признать свою вину. В противном случае ты унизишь себя в глазах народа, ты покажешь, что никогда не был достоин представлять его...

Уж давно твои сообвиняемые, твои подчиненные, скажем вернее, твои несчастные жертвы играют здесь ту роль, которая предназначена тебе! Поверь мне, пока не поздно, возьми эту роль на себя. Будь благородным и правдивым, каким должен быть представитель народа. Признай дело своих рук; сознайся в своих заблуждениях, и если это приведет тебя к роковому концу, то по крайней мере ты унесешь в могилу сожаления некоторых твоих сограждан.

На это надеюсь и я; я всегда был и остаюсь правдивым; и, признаюсь, это и дает мне спокойствие, я бы даже сказал, веселье, сопровождающее меня и в тюрьме".

Каррье нечего было сказать сверх того, что он уже сказал. Доказательства и конкретные факты уличали его. Особенно важно, что он не мог возражать против того, что он подписал два приказа

284

о казни без суда мнимых разбойников, среди которых были дети 13 и 14 лет. 26 фримера последовал приговор:

"Трибунал, заслушав заявление присяжных, гласящее, что установлено, что в департаменте Нижняя Луара, а особенно в городе Нанте, практиковались махинации и сговоры, направленные к нарушению безопасности и свободы французского народа путем свершения актов произвола, посягающих на свободу граждан, распоряжения жизнью граждан, которые отнюдь не были разбойниками, путем предания смерти через потопления и расстрелы, путем подавления всего страхом и террором и осуждения безупречных граждан.

2-е. Что Каррье стал виновником или соучастником указанных действий, дав приказы расстрелять без суда 27 и 28 фримера разбойников, среди которых были дети 13 и 14 лет, распорядившись топить и расстреливать, допуская или предписывая массовые потопления, давая неограниченные полномочия Фуке и Ламберти, а также Лебате, которые, пользуясь этими полномочиями, совершали неслыханные акты жестокости,

3-е. Что все это он делал сознательно, со злым умыслом и с контрреволюционными намерениями.

Что Гулен, Шо и другие являются или не являются виновниками или сообщниками указанных махинаций.

Трибунал, заслушав речь общественного обвинителя по вопросу о применении наказания, в соответствии с законами, на которые он ссылался, приговаривает Каррье к смертной казни и объявляет его имущество конфискованным в пользу Республики.

Мишель Моро, прозванный Гран-Мезон, 39 лет, уроженец Нанта, проживающий там же, член революционного комитета; Жан Пинар, 26 лет, уроженец Кристоф-Дюбуа, департамент Вандея; проживает в При-Мар, департамент Нижняя Луара, комиссар революционного комитета, — обличенные в соучастии, приговариваются к смертной казни.

Жан-Жак Гулен, член Нантского революционного комитета, 37 лет, уроженец Сан-Доминго, проживающий в Нанте;
Пьер Шо, 35 лет, уроженец Нанта, проживающий там же, торговец и член революционного комитета;
Жан-Маргерит Башелье, 43 лет, уроженец Нанта, член революционного комитета, нотариус;
Жан Перрошо, 43 лет, уроженец Нанта, подрядчик по строительному делу и член революционного комитета;
Жан-Батист Mэнге, 56 лет, уроженец Нанта, проживающий там же, булавочник и член Нантского революционного комитета;
Жан Левек, 38 лет, уроженец Майенна, департамент Майенн, каменщик, член Нантского революционного комитета, проживающий в этом городе;
Луи Но, 30 лет, уроженец Нанта, проживающий там же, деревообделочник и член революционного комитета;

285

Антуан-Никола Болоньи, 47 лет, уроженец Парижа, часовщик, проживающий в Нанте и члеп революционного комитета;
Пьер Галон, 42 лет, уроженец Нанта, проживающий там же, сахаровар;
Жан-Франсуа Дюрасье, 50 лет, уроженец Нанта, проживающий там же, маклер по разгрузке судов из Сан-Доминго;
Огюстен Батай, 46 лет, уроженец Шарите-сюр-Луар, проживающий в Нанте;
Жан-Батист Жоли, 50 лет, уроженец Андервиль-ла-Мартель, департамент Нижняя Сена, литейщик, проживающий в Нанте;
Рене Но, старший; Дюку; Жозеф Вик; Жан-Клод Ришар; Пьер Фуко; Жюльен Шартье; Жак Осюливан; Корон; Креспен; Жозеф Бутель; Жак Готье, солдат роты им. Марата; Ив Пру; Пьер Гийет; Бусси, торговец зонтиками в Нанте; Жан д'Эрон; Бенар, по прозвищу Гро-Бенар; Лефевр, помощник генерала Аксо; Робен, бывший секретарь Каррье; Форже, привратник в доме Буффэ, оправдываются и освобождаются из заключения".

Национальный конвент не утвердил этого приговора. Декретом от 28 фримера он распустил трибунал и приказал вновь арестовать всех обвиняемых, которые были оправданы. Такой шаг вызывает ряд замечаний. Те, кто находит, что все к лучшему, одобрили его. Но те, кто думает о принципах и не любит ничего другого, громко жаловались на этот акт, как на чрезвычайное нарушение закона. Люди спрашивали: во что же тогда превращается священный принцип суда присяжных? Во что превращается институт суда в целом, если он до такой степени смешан с правящей властью, что находится в рабской от нее зависимости, слепо ей повинуется и склоняется перед любым ее желанием. На что можно будет впредь полагаться, если после торжественного оправдания по суду человека могут вновь арестовать? Стало быть, отныне свобода совести присяжного будет такой же, как при режиме Робеспьера, о котором столько кричали, и присяжный будет обязан прежде, чем вынести решение, узнать мнение оракула в святилище, в правительственном Комитете? Какой раб согласится быть судьей при таких условиях? Патриот, свободный и незапятнанный человек, навеки осудит кощунственного лакея, который так осквернит самую святую должность.

Мог ли тот великий суд нации, каким является совесть народа, утвердить это смелое решение сената? Неужели хотели довольствоваться тою химерическою тенью принципов, которую проповедует Бурдон из Уазы: что опасно, чтобы власть долго пребывала в одних, и тех же руках? Конечно, было бы невозможно повернуть этот аргумент против удачливого изобретателя диктатуры без диктатора. Даже если диктатура будет несменяемой, как предполагалось, только злонамеренные могут увидеть в этом опасность. Пусть даже, став несменяемой, она получит исключительное право каждый триместр обновлять состав судей и присяжных

286

трибунала, чтобы обеспечить себе безоговорочно послушную особую палату94* — это тоже будет, по-видимому, считаться лишь данью уважения принципу, гласящему, что опасно слишком длительно оставлять власть в одних руках. Но почему вдруг нам решили продемонстрировать это так называемое применение великого принципа? Это сделано в связи со слишком мягким приговором Революционного трибунала по делу Нантского революционного комитета. Я тоже изучил этот приговор. Я постарался уяснить его себе, и, если бы я был на месте присяжных, вот чем, по-моему, я должен был бы с точки зрения политической и революционной мотивировать свое решение:

Свободный от малейшего влияния тех отравителей общественного мнения, которые, когда речь идет о самых сложных делах, показывают лишь одну их сторону, изолируя ее от всех связанных с этими делами обстоятельств, я сосредоточиваю свое внимание на столь известном и столь неотделимом от революций принципе: справедливость относительна. Я убежден в том, что, если отрицать этот принцип, суд присяжных становится бесполезным. Достаточно было бы одного закона, жесткого, негибкого, одинаково применимого к отроку и к старцу, к пастушке и к солдату, раздраженному своими ранами, к человеку, действующему хладнокровно и разумно, и к человеку, одержимому страхом, опасениями или любой другой страстью.

Рассматривая затем это большое и печальное дело с политической точки зрения, я признаю, что это была борьба двух партий, что одни французы, с затуманенными гневом глазами, преследовали других французов; и если после этой свалки все еще продолжать кровопролитие, то нет гарантии, что придет конец мести; и я спрашиваю себя: кто может без дрожи смотреть на будущее и видеть, как Франция, собственными руками раздирая свои внутренности, гибнет под радостные, торжествующие возгласы тиранов и рабов?

Тогда я сказал себе:

Если я специально уполномочен вынести от имени народа приговор по делу революции, по святому делу человечества, то я никогда не забуду, что важнейший из всех законов, тот, в коем сосредоточены все остальные, есть спасение народа. Я никогда не забуду, что только ему, трудолюбивому творцу нашего возрождения, принадлежат плоды этого великого дела и вся слава его.

Чтобы суждения мои всецело отвечали духу возложенной на меня миссии, мои глаза будут постоянно обращены к зрелищу великих революционных кризисов, их причин и их следствий. Душой и сердцем я буду всегда помнить о постоянных и мучительных трудах, о преданности и бескорыстии людей из народа,

_________________________________

94*. В оригинале chambre ardente — так называли особые суды, учрежденные Франциском I для осуждения еретиков на сожжение, и чрезвычайные комиссии, установленные Людовиком XIV против отравителей (Прим. переводчика).

287

оказавшихся в гуще этих бурных и неукротимых событии. Можно ли недооценивать то, что они принесли в жертву родине свои склонности и свои самые сердечные привязанности?

Хотя я не прислушиваюсь к крикам о мести, издаваемым тенями моих братьев, павших, сражаясь за Республику, их скорбные возгласы все же звучат и всегда будут звучать в моей душе! А их соратники, покрытые почетными рубцами, изувеченные огнем и мечом роялистов и фанатиков, каждый день напоминают мне об их добродетелях и мужестве и о жестокости их убийц.

Всегда бдительный к скрытым проискам хулителей демократии, которых несчастье не смогло исправить; извиняя заблуждения, вызванные невежеством, предубеждения и ошибки людей, охваченных страстью, раздражение тех, кто стал жертвой несправедливости, я поражу смертной казнью, которую законодатель считает все еще необходимой, всех, кто является врагом народа: и тех, кто лишает его принадлежащего ему достояния, и тех, кто грязными спекуляциями доводит его до голода, и тех, кто убивает его путем измены или с оружием в руках, и особенно тех, кто не признает его суверенитет, кто посягает на его свободу.

Я исполню этот долг, священный, но страшный. В эти дни победы справедливости и милосердия храброго и великодушного народа; в эти дни отпущения грехов французам, долгое время заблуждавшимся, совершавшим преступления, даже отцеубийцам. .. ведомый любовью к родине, при свете ее факела я с болью перебираю в уме ужасы, которые пережил несчастный Нант.

Его опустошали чума и голод, у самых его стен бушевала гражданская война, а в самом городе царил раскол. Граждане, которых называли "федералистами" (они отнюдь не были сторонниками равенства, которое для них всего лишь химера), клеветали на монтаньяров: они им приписывали намерение восстановить короля, им, отправившим Капета на эшафот! Они неправильно поняли смысл событий 31 мая, 1 и 2 июня, событий, положивших конец, к большому удовлетворению народа, распрям в Конвенте, столь благоприятным для объединившихся против нас тиранов. Монтаньяры, будучи искренними демократами, но при этом людьми подозрительными, резкими, не очень ловкими, среди которых имелось и несколько развращенных и жестоких людей, указывали на своих противников как на аристократов, виновников и тайных пособников Вандеи. Когда надо было сражаться с католической армией, любовь к Родине воодушевляла всех жителей Нанта, и они умирали на поле битвы или возвращались победителями.

Но общие несчастья, скорбь по потерянному брату, сыну, другу, радость от сознания избегнутых опасностей — все это не могло заставить забыть предубеждения и ненависть между партиями!

Человек миролюбивый и в то же время твердый мог бы восстановить согласие; Нант не превратился бы в поле смерти, по

288

которому бродят призраки граждан, согбенные бременем страха. Но туда был послан демон-истребитель.

Бешеная ненависть к аристократии накалилась до предела. Предубеждения стали реальностью, когда Каррье, облеченный высшими полномочиями, раздраженный спорами со своими оппонентами, следующий только своим предубеждениям, безудержно предающийся всей ярости своего темперамента, потрясающий своим железным скипетром с высоты трибуны народного представительства, которую он тем самым пятнал, принялся сеять вокруг злобу и ненависть. Его неистовство опустошило эти края, подобно лаве, извергаемой Везувием; оно уничтожило аристократию и разбойников; но от него пострадала и человечность, и невинные люди, женщины и дети стали его жертвой. Проникая в горячую кровь патриотов, пострадавших от вандейцев и потому легко вспыхивавших гневом и раздражением, это неистовство сделало их неукротимыми, и Каррье руководил ими в их безумии.

Их восторженные чувства к Горе, уважение, восхищение и благодарность, которыми они были проникнуты к Конвенту, давшему Франции демократическую Конституцию, — все эти их чувства, естественно, обратились на монтаньяра, бывшего делегатом Конвента и облеченного всеми полномочиями; а мы помним, какие полномочия присваивали себе некоторые заговорщики под сенью революционного правительства. Людям предстоял выбор между абсолютным повиновением и позорной смертью на эшафоте, под крики "браво!" народа, почтенного, доброго, но обманутого и недостаточно вдумчиво относящегося к своим делам. Можно ли кому-либо верить на слово после того, как раскрыто столько жестоких обманов? В ходе этого дела можно было видеть, что угнетателям народа ничего не стоит лгать; секрет этого известен. Нельзя забыть макиавеллевское изречение члена Комитета общественного спасения Эро-Сешеля в его письме к Каррье: "Характер национального представительства развертывается с большей силой и большим влиянием, когда депутаты не задерживаются в одном месте, когда у них нет времени, чтобы завязывать многочисленные личные отношения, когда они наносят тяжелые удары на ходу, а ответственность за них предоставляют нести тем, на кого они возложили их исполнение".

Со скамьи подсудимых Ламберти и Фуке тщетно взывали к Каррье, чтобы он дал оправдание ужасным экспедициям, совершенным ими по его приказу. Верный только что приведенной максиме, он их покинул, несмотря на то, что почитал Ламберти как лучшего из людей. Они были справедливо осуждены за то, что спасли двух преступников от казни; а Каррье, по приказаниям которого совершались массовые истребления, заседал в Конвенте. Весь Нант знал, что он отдавал приказы о массовых потоплениях и расстрелах, но наказали его подчиненных, потому что все еще стремились обезопасить его лично. Чтобы не дать воз-

289

можности многим гражданам, известным своим патриотизмом, выступить на его процессе, задумано было погубить их.

Резюмируя, я скажу, что во всем ходе этого злосчастного дела я вижу только результаты воздействия партийных страстей, столь долгое время терзающих Францию. В ужасных фактах, установленных на суде, я вижу только гибельные последствия гражданской войны.

Я вижу, что все обвиняемые — люди, доведенные до крайнего возбуждения тревогами, ненавистью и жаждой мести, т. е. чувствами, которые почти всегда вызывают у энергичных людей коварство и жестокость убийц родины, осквернителей свободы, прирожденных врагов равенства.

Перенесясь мысленно ко временам, когда им пришлось бороться за спасение народа, я вспомнил их, угнетенных голодом и болезнями, царившими в городе, увлеченных анархией, свирепствовавшей тогда во всей Франции, исполненных того духа, которым продиктован декрет от 27 марта II года Французской республики, составленный в таких словах:

"Национальный конвент провозглашает свою твердую решимость не заключать ни мира, ни перемирия с аристократами и врагами революции; он постановляет, что они находятся вне закона (вне закона!); что все граждане будут вооружены, хотя бы пиками, и что немедленно начнет действовать чрезвычайный трибунал. Подписи: Жан-де-Бри, председатель, и Гранжнев, секретарь".

Мне казалось, я почти что вижу, как их, в их революционном безумии, возбуждают слова Конвента: "Разбойники должны быть истреблены до конца октября", — и я припомнил, что в те времена волнений и терзаний самые спокойные, самые равнодушные к судьбам родины люди, встревоженные, пораженные ужасом при виде зверств и опустошений, творимых мятежниками, громко требовали полного уничтожения Вандеи. И мне казалось, что я слышу следующие слова национального представительства (от 11 дня второго месяца II года): "Каждый город Республики, который примет у себя разбойников, или даст им подкрепления, или не отбросит их всеми средствами, находящимися в его распоряжении, будет наказан как мятежный; и, следовательно, он будет сравнен с землей, а имущество жителей будет конфисковано в пользу Республики". Тогда, вознеся уровень моих представлений на высоту моей миссии, пораженный мыслью, что судьбы Республики связаны с этим прискорбным делом, я, присяжный революции, чьим компасом всегда был ее успех, несмотря на все уловки, с помощью которых пытались ввести в заблуждение общественное мнение и обмануть мое доверие, став выше всех предубеждений, преувеличений и клеветнических вымыслов, направленных на сокрытие от нас истины, поняв, в какую пропасть могла бы ввергнуть республиканцев и Республику ненасытная мстительность, проникая строгим оком в сердца обвиняемых,

290

я увидел в них, за исключением главного вдохновителя их действий и стремлений, лишь людей, страстно влюбленных в свободу и глубоко сожалеющих о своем неистовстве. И сразу же моя совесть выступила в их защиту, сказав: "Их намерения никогда не были ни преступными, ни контрреволюционными", — и с сердечной радостью я воскликнул: "В эти дни всеобщего милосердия, когда делегаты народа предоставили амнистию тем французам, которые самым ужасным образом заблуждались, долго и яростно проявляли жестокосердие и повседневно и упорно губили нацию, пусть, наконец, все граждане получат возможность по-братски обнять друг друга и, объединив свои усилия, одним ударом поразить всех тиранов, виновников страданий моей родины!"

ПРИМЕЧАНИЕ
1. Тронжоли-Филипп был председателем уголовного трибунала деп. Нижняя Луара, участник федералистского восстания. Главный обвиняемый на процессе нантских федералистов; был оправдан. Выступил на процессе с очень тенденциозными обвинениями в адрес Каррье.
В этой части своей брошюры Бабеф совершенно справедливо подчеркивает пристрастность и неправдоподобность показаний Тронжоли. Однако в своей более ранней брошюре "Хотят сласти Каррье", написанной еще в брюмере, Бабеф без всякой критики ссылался именно на эти показания.