Великая французская революция » Публикации » Старый порядок и революция 5

Старый порядок и революция 5

Алексис де Токвиль
Старый порядок и революция


Текст публикуется по изданию:
Токвиль А. де. Старый порядок и
революция Пер. с фр.М.Федоровой.
М.:Моск.философский фонд,1997.с.81-98.

КНИГА ВТОРАЯ
ГЛАВА Х
КАКИМ ОБРАЗОМ УНИЧТОЖЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ СВОБОДЫ И РАЗОБЩЕННОСТЬ КЛАССОВ ОБУСЛОВИЛИ ПОЧТИ ВСЕ НЕДУГИ, РАЗРУШИВШИЕ СТАРЫЙ ПОРЯДОК
Я только что описал наиболее разрушительный из всех недугов, поразивших учреждения Старого порядка и обрекших его на гибель. Мне хотелось бы еще раз вернуться к источнику столь странного и пагубного зла, а также показать, сколько еще недугов оно породило.

Если бы англичане подобно нам уже в Средние века полностью утратили политическую свободу, без которой все местные вольности не могут долго существовать, то весьма вероятно, что различные группы, из которых состояла английская аристократия, отделились бы друг от друга, а все вместе оторвались бы от народа, как это имело место во Франции и более пли менее на всем остальном континенте. Но свобода принуждала англичан держаться вместе, чтобы в случае необходимости всегда прийти к взаимному соглашению.

Любопытно, что английское дворянство под влиянием собственного же честолюбия могло, когда это казалось необходимым, запросто смешиваться с низшими слоями, делая вид, что считает их равными себе. Уже цитированный мною Артур Юнг, чья книга является одним из самых поучительных сочинений о старой Франции, рассказывает, как, находясь однажды в деревне у герцога де Лианкура, он выразил желание порасспросить кое-кого из наиболее толковых и зажиточных окрестных владельцев. Герцог поручил своему управляющему привести их к Юнгу. По этому поводу англичанин делает следующее замечание: "Английский помещик пригласил бы трех или четырех фермеров, которые отобедали бы со всей семьей среди дам высшего общества. Я сталкивался с этим на наших островах сотни раз. Но напрасно мы будем искать что-либо подобное во Франции от Кале де Байоны!" (< стр.81)

Несомненно английское дворянство по природе своей куда более высокомерно, чем французское, и менее расположено к братанию с кем бы то ни было из низших слоев. Но к тому вынуждали потребности его положения. Ради того, чтобы повелевать. дворянство было готово на все. На протяжении веков мы не найдем у англичан иных податных неравенств кроме тех, что были последовательно введены в пользу нуждающихся классов. Вот к чему способны привести различия в политических принципах столь близких народов. В XVIII беке именно бедняк в Англии пользуется послаблением в налогообложении, во Франции же толстосум(1). Здесь дворянство до конца пыталось удержать за собой свободу от податей, чтобы утешиться за потерю правления.

В XIV веке максима "N'impose qui ne veut" ("кто не участвует в установлении налога, тот не платит его") казалась одинаково крепко укорененной как во Франции, так и в Англии. К этому правилу довольно часто прибегали: нарушение его всегда расценивалось как признак тирании, соблюдение--как правомерные действия. Как я уже упоминал выше, в этот период имеется масса аналогий между английскими и французскими политическими институтами, но затем судьбы обоих народов разделяются и с течением времени становятся все менее схожими. Судьбы наций схожи с двумя линиями, выходящими из двух соседних пунктов под несколько разными углами и в дальнейшем по мере удаления друг от друга расходящимися до бесконечности.

Осмелюсь утверждать, что в тот момент, как нация, утомленная беспорядками, сопутствующими пленению короля Иоанна и безумию Карла VI, дозволяет королям без ее ведома устанавливать общий налог; в тот момент, как дворянство трусливо допускает налогообложение третьего сословия, лишь бы самому избавиться от податей, - в тот момент было посеяно семя почти всех пороков и злоупотреблений, подтачивавших Старый порядок всю его оставшуюся жизнь и в конце концов приведших к его смерти. И я поражаюсь замечательной прозорливости де Коммина, утверждавшего, что "Карл VII, которому удалось добиться права облагать своих подданных тальей по своему усмотрению и без соглашения с сословиями, взял большой грех на свою душу и душу своих преемников и нанес своему королевству рану, которая еще долго будет кровоточить".

Посмотрите, как увеличилась рана с течением времени. Давайте шаг за шагом проследим за всеми последствиями содеянного.

В своих мудрых "Изысканиях о финансах Франции" Фарбонне резонно замечает, что в Средние века короли жили главным образом за счет доходов от своих доменов, а "поскольку чрезвычайные нужды удовлетворялись чрезвычайными сборами, -добавляет (< стр.82) он, - бремя их одинаково ложилось на дворянство, духовенство и народ".

И действительно, в XIV веке большинство общих налогов, принятых всеми тремя сословиями, носило именно такой характер. Почти все установленные в те времена выплаты были косвенными, т. е. выплачивались одинаково всеми потребителями. Иногда налог носил прямой характер - тогда он взимался не с собственности, но с доходов. Например, дворяне, священнослужители и буржуа должны были отдавать королю десятую часть своих доходов. Все сказанное здесь мною о налогах, принятых с согласия Генеральных Штатов, равно относится и к налогам, устанавливаемым в ту же эпоху на своих территориях сословными собраниями различных провинций.

По правде говоря, в те времена прямой налог, известный под названием тальи, не особенно обременял дворян. От тальи их избавляла обязательная военная служба. Как общий налог талья была тогда в ограниченном употреблении и применялась скорее к сеньорам, чем к служащим короля.

Когда король впервые предпринял попытку взимать налоги собственной властью, он понял, что в первую очередь следовало выбрать налог, не затрагивавший напрямую дворянство, поскольку оно в ту пору являлось для королевской власти опасным соперником. Таким образом, король избрал налог, не распространявшийся на дворянство - он выбрал талью.

Так ко всем существовавшим уже частичным неравенствам добавилось и более общее, усугубившее и поддержавшее все остальные. С тех пор по мере того, как вместе с прерогативами центральной власти растут потребности государственной казны, талья расширяется и принимает самые разнообразные формы(2). Вскоре она удесятеряется, и всякий новый налог превращается в талью. С каждым годом неравномерность в налогах разделяет классы и разобщает людей все больше и больше. С того момента, когда налогом стали облагаться не столько те, кто был в состоянии его выплачивать, сколько те, кто был не способен от него защититься, мы неизбежно должны были прийти к чудовищному факту обложения податью бедняка и избавлению от него богача.

Уверяют, что Мазарини, имея нужду в деньгах, решил обложить налогом главнейшие дома Парижа, но, встретив некоторое сопротивление среди заинтересованных лиц, ограничился добавлением к общему размеру тальи 5 млн., которых ему не хватало. Он хотел обложить податью богатых граждан, а вышло так, что налог взимался с самых несчастных. Но казна от этого ничего не потеряла.

Выручка от столь плохо распределяемых налогов была ограничена, потребности же государей границ уже не имели. Между (< стр.83) тем короли не собирались ни созывать Генеральные Штаты для получения субсидий, ни облагать налогом дворян, чтобы тем самым не спровоцировать их на созыв Штатов.

Сии факты и обусловили чудовищную и вредоносную плодовитость финансового духа, своеобразно характеризующую управление государственной казной в последние три века монархии.

Нужно вникнуть во все детали административной и финансовой истории Старого порядка, чтобы понять, к применению каких насильственных и бесчестных методов может привести потребность в деньгах даже мягкое правительство, лишенное, однако, гласности и контроля, коль скоро время освятило его власть и избавило от страха перед революциями, - этого последнего прибежища народа.

В летописях мы на каждом шагу сталкиваемся со свидетельствами продажи королевского имущества, а затем изъятия его у владельца как не подлежащего продаже. Мы обнаруживаем нарушенные договоры, непризнание приобретенных прав; при каждом кризисе государственные кредиторы приносятся в жертву, а доверие общественного мнения беспрестанно обманывается.

Пожалованные на вечные времена привилегии без конца отнимаются. И если бы можно было сочувствовать досаде, причиняемой глупым тщеславием, мы пожалели бы об участи несчастных новопожалованных дворян, которых на протяжении XVII и XVIII веков заставляли время от времени выкупать пустые почести и несправедливые привилегии, сколько раз уже оплаченные. Так, Людовик XIV аннулировал все дворянские титулы, приобретенные в течение предшествующих 92 лет, большинство из которых было пожаловано им самим. Сохранить их можно было лишь ценой внесения новых средств, поскольку, гласит эдикт, "все эти титулы были дарованы по неосторожности". Примером Людовика XIV не упустил случая воспользоваться спустя восемь лет Людовик XV(3).

Как утверждалось, ополченцу запрещалось выставлять вместо себя замену из опасения повысить цену рекрутских услуг государству. Города, общины, больницы вынуждены были нарушать свои обязательства, чтобы быть в состоянии выплачивать займы королю. Приходам запрещалось проводить необходимые работы из боязни, что они распылят средства и не смогут аккуратно выплатить талью.

Рассказывают, будто бы господа Орри и де Трюдон - генеральный контролер и генеральный управляющий путей сообщения - замыслили проект замены дорожной барщины денежными пожертвованиями, которые должны были выплачивать жители каждого округа для починки дорог. Причина, побудившая сих ловких администраторов отказаться от своего замысла, весьма (< стр.84) поучительна: говорят, они побоялись, что нельзя будет помешать государственной казне использовать в своих целях собранные таким образом суммы, так что налогоплательщикам вскоре пришлось бы и отрабатывать барщину, и платить новый налог. И я смею утверждать, что ни одно частное лицо не избежало бы судебного преследования, веди оно свои имущественные дела подобно тому, как великий король во всей своей славе распоряжался общественным имуществом.

Обнаружив какое-либо средневековое учреждение, удержавшееся со всеми своими пороками вопреки духу времени, либо какое-либо губительное новшество, -докопайтесь до корней зла: вы найдете случайную и экстренную финансовую меру, превратившуюся в политический институт; вы увидите, что для уплаты однодневных долгов создавались новые власти, коим было суждено просуществовать века.

В весьма отдаленные времена была введена особая подать, получившая название налога на право владения дворянским имением, им облагались владевшие дворянскими поместьями простолюдины. Данное право порождало между землями разделение, аналогичное разделению, существовавшему между людьми, причем каждое из них усиливалось другим. Возможно, именно налог на право владения более всего способствовал разделению дворян и буржуа, поскольку он препятствовал объединению их интересов на почве, наиболее способствовавшей объединению людей на почве земельной собственности. Таким образом, время от времени разверзалась пропасть между собственником-дворянином и его соседом, собственником-простолюдином. В Англии же, напротив, ничто так не ускоряло слияние этих групп, как уничтожение уже в XVII веке всех различий между дворянским и недворянским имениями.

В XIV веке феодальный налог на право владения дворянским поместьем еще не очень обременителен и взимается лишь изредка. Но в XVIII веке, когда феодализм уже почти разрушен, его уплаты в размере годового дохода требуют каждые двадцать лет. Как утверждает Турскос сельскохозяйственное общество, "эта подать наносит сокрушительный вред развитию сельскохозяйственного искусства. Из всех налогов, выплачиваемых подданными короля, нет более обременительного для сел". Другой современник говорит, что "данные средства, взимаемые раньше единожды в жизни, постепенно превратились в очень жестокий налог"(4). Само дворянство желало его отмены, поскольку он препятствовал приобретению земель простолюдинами. Однако финансовые потребности вынуждали сохранять и увеличивать его.

Средневековье напрасно обвиняется в том зле, что может исходить от промышленных корпораций. Судя по всему в основе (< стр.85) мастерских и ремесленных гильдий первоначально были заложены только способы объединения людей одной профессии и установление в рамках каждого ремесла небольшого свободного управления, в задачи которого входило оказание помощи рабочим и поддержание порядка в их среде. Едва ли Людовик Святой желал большего.

И только в начале XVI века, уже в эпоху Возрождения, правительству впервые пришло в голову рассматривать право на труд как привилегию, которую король мог продавать. Тогда только каждая признанная государством корпорация превратилась в небольшую замкнутую аристократию, и были установлены, наконец, монополии, нанесшие такой большой вред развитию искусств и столь возмущавшие наших предков. Начиная с правления Генриха III, если и не породившего зло, то по крайней мере сделавшего его всеобщим достоянием, и вплоть до правления Людовика XVI, его искоренившего, злоупотребления системой гильдий беспрестанно возрастали и распространялись, В то же время поступательное развитие общества делало их все более тягостными; и они все отчетливее осознавались общественным разумом. С каждым годом привилегии старых возрастали. Зло никогда не заходило столь далеко, как во времена, считающиеся лучшими годами царствования Людовика XIV, ибо нужда в деньгах не ощущалась столь остро, а решимость взять их у нации становилась тверже.

В 1755 г. Летрон справедливо замечал: "Государство создало промышленные сообщества лишь для того, чтобы черпать из них ресурсы то с помощью королевских привилегий, то с помощью создания новых должностей, которые гильдии поневоле вынуждены выкупать. Эдикт 1673 г. поставил последнюю точку в принципах Генриха III, заставив все гильдии выкупать утвердительные грамоты, а всех не входивших в союзы ремесленников - вступать в них. Эта презренная мера принесла казне 300 тыс. ливров".

Мы уже видели, каким образом было приведено в упадок все городское устройство, причем сделано это было не в виду каких-то политических целей, а в одной только надежде раздобыть средства для казны".

Той же потребностью в деньгах в купе с нежеланием просить их у сословных собраний обязана своим существованием и продажа должностей, мало-помалу превращающаяся в совершенно чудовищное дело, равного которому мир никогда не видел. Благодаря этому институту, порожденному фискальным духом, тщеславие третьего сословия в течение трех веков поддерживалось в постоянном напряжении и было направлено исключительно на приобретение публичных должностей. Всеобщая страсть к получению должностей поразила самое сердце нации, сделавшись общим источником революций и рабства. (< стр.86)

По мере усиления финансовых затруднений возникали новые должности, связанные с вознаграждениями, податными изъятиями или привилегиями(5). А поскольку решающее значение здесь имели не административные потребности, а нужды казны, то таким путем было создано невероятное множество совершенно бесполезных и даже вредных должностей(6). Проведенное Кольбером в 1664 г. расследование обнаружило, что капитал, вложенный в .эту презренную собственность, достигал почти 5 млн. ливров. Говорят, Ришелье уничтожил 100 тыс. должностей. Но отменяемые должности появлялись под другими названиями. За небольшую плату правительство снимало с себя обязанность управлять, контролировать и понуждать своих собственных служащих. Таким образом создавалась обширная, сложная и малопроизводительная машина, которую предоставили самой себе и заставили работать в холостую, а взамен пришлось создать простой и легко управляемый правительственный механизм, в действительности выполнявший то, что эта армия чиновников делала только для вида.

С полным правом можно утверждать, что сии ненавистные учреждения не просуществовали бы и двадцати лет, если бы было .дозволено сделать их предметом гласности. И если бы спросили совета сословных собраний, созывавшихся иногда по чистой случайности, или если бы были выслушаны жалобы представителей профессий, ни одно из этих учреждений не смогло бы упрочить свое положение. Редко созывавшиеся в последние столетия Генеральные Штаты постоянно восстают против темных сторон государственного управления. Эти собрания указывают как на источник всех злоупотреблений на присвоенное королем право по собственному усмотрению повышать подати или, пользуясь подлинными словами выразительного языка XV века, "право обогащаться за счет народа без согласия и обсуждения со стороны всех трех сословий". Штаты заняты не только отстаиванием собственных лрав: они настойчиво требуют уважения прав провинций или городов и часто добиваются своего. На каждой новой сессии раздаются голоса против неравенства в повинностях. Неоднократно Штаты требуют отказа от системы гильдий и цехов; нападки на разрастающуюся систему продажи должностей становятся все яростнее с каждым веком. "Продающий должность, продает и правосудие, а это бесчестное дело", - говорят они. Когда продажа должностей сделалась обычным делом, они неустанно жалуются на злоупотребления в этой области. Они восстают против множества опасных и бесполезных привилегий, но всегда их старания напрасны. Все эти учреждения были направлены против них; они были рождены стремлением не созывать более штаты и необходимостью замаскировать в глазах французов налог, который им не осмеливались представить в его истинном виде. (< стр.87)

Заметим, что к подобной практике прибегают как лучшие, так и худшие короли. Людовик XII завершил построение системы продажи должностей: Генрих IV продает право их передачи по наследству - настолько пороки системы сильнее добродетелей людей, стоящих во главе ее.

То же стремление избежать опеки сословных собраний побудило вверить большую часть их политических полномочий парламентам, что крайне предосудительным образом впутало судебную власть в дела управления и нанесло им значительный ущерб. Правительству нужно было сделать вид, будто бы взамен отнимаемых гарантий даются новые, поскольку французы, довольно терпеливо переносящие абсолютную власть пока она непритеснительна, совершенно не выносят ее вида. Поэтому всегда бывает благоразумно возвести вокруг власти некие мнимые преграды, которые способны не столько ее остановить, сколько хоть как-то замаскировать.

Наконец, желание воспрепятствовать тому, чтобы нация, от которой требовали денег, не потребовала бы свободы, побуждало беспрестанно следить, чтобы классы не смешивались друг с другом и не смогли бы найти согласие в общем сопротивлении, а также чтобы правительство имело всегда дело с очень ограниченным числом лиц, также разделенных между собой. На протяжении всей истории перед нашим взором проходит столько замечательных государей, отличающихся часто умом, иногда гениальностью, почти всегда мужеством, но мы никогда не найдем среди них ни одного, который бы предпринял попытку сблизить классы и объединить их иначе, как подчинив равной зависимости. Впрочем, я ошибаюсь: был один государь, желавший этого всем сердцем и приложивший к тому все усилия, но - кому ведомы пути божественного Провидения! - им был Людовик XVI.

Разделение классов было преступлением старой монархии, а впоследствии стало ее оправданием, поскольку люди, составлявшие богатую и просвещенную часть нации, не способны более прийти к взаимопониманию и взаимопомощи в правительстве. Страна утрачивает способность управлять собой, следовательно, появление единственного властителя становится настоятельной необходимостью.

"Нация - это общество, состоящее из различных объединенных сословий и народа, члены которого также имеют между собой мало связей и где, следовательно, каждый занят только своим собственным интересом, - с грустью замечает Тюрго в докладе на имя короля. - Деревни и города, равно как и округа, коим они принадлежат, не имеют более общих связей. Они не способны даже договориться о проведении необходимых общественных работ. В этой постоянной войне притязаний Ваше Величество вынуждено принимать все решения самостоятельно или при помощи своих (< стр.88) уполномоченных. Ваших особых приказов ждут, чтобы сделать что-либо во имя? общего блага или ради соблюдения чужих прав, а иногда даже для. того, чтобы воспользоваться собственными правами".

Не так легко сблизить сограждан, которые веками жили как чужие или даже как враги, научить их сообща вести дела. Разделить их было куда как легче, чем теперь объединить. В этом отношении мы преподали миру памятный урок. Когда же, испытав такое длительное и глубокое разобщение, различные классы, на которые распадалось старое французское общество, шестьдесят лет назад пришли в соприкосновение, они первоначально коснулись друг друга наиболее больными местами и сошлись лишь для того, чтобы возобновить междоусобия. Прежние ненависть и зависть этих классов продолжают жить и в наши дни.



ГЛАВА XI

О СВОЕОБРАЗИИ СВОБОДЫ ПРИ СТАРОМ ПОРЯДКЕ И ЕЕ ВЛИЯНИИ НА РЕВОЛЮЦИЮ



Читатель, остановившийся в чтении данной книги на этом месте, смог бы составить лишь очень неполное впечатление о правительстве времен Старого порядка и плохо бы понял перемены, привнесенные в общество Революцией(7).

При виде граждан, живших обособленно и замкнуто в условиях разветвленной и могущественной королевской власти, можно подумать, что дух независимости исчез вместе с общественными вольностями и что все французы были одинаково приучены к покорности. Но ничего подобного не было: хотя правительство самовластно и неограниченно вторгалось во все общественные дела, она было еще далеко от подчинения себе всех индивидов.

Дух свободы еще витал во множестве государственных институтов, но по сути своей уже подготовленных к абсолютной власти. Но это была особая свобода, о которой в наши дни очень трудно составить мнение, поэтому ее нужно проанализировать со всей тщательностью, чтобы понять, какую пользу и какой вред она могла бы. нам принести.

Центральное правительство подменяло местные органы, все больше подчиняя себе всю сферу государственной власти. В то же время оставленные или создаваемые им институты, старинные обычаи, древние нравы и даже заблуждения стесняли свободу его действий и поддерживали во многих душах искру сопротивления, помогая сохранить твердость и выразительность характеров.

Централизация уже обрела ту же природу, те же приемы и намерения, какие свойственны ей в наше время , но она не имела еще (< стр.89) той же силы. Правительство в своем стремлении все обратить в деньги, пустив в продажу большую часть общественных должностей, само лишило себя возможности раздавать и отбирать их по своему усмотрению. Таким образом, одна из его страстей в значительной степени повредила развитию другой: его алчность явилась мощным противовесом властолюбию. Тем самым в своих действиях оно было вынуждено беспрестанно сталкиваться с ограничением, им же созданным и которое оно не могло подвергнуть разрушению. Правительству часто приходилось видеть, как самые решительные его намерения при исполнении утрачивали энергию и силу. Такой странный и порочный характер государственных должностей выступал своего рода политической гарантией против всемогущества центральной власти. Он был своеобразной беспорядочно построенной плотиной, сдерживающей силу правительства и ослабляющей его натиск.

В те времена правительство не обладало таким бесконечным множеством льгот, пособий, почестей и денег, какие оно может расточать ныне. Иными словами, у него было гораздо меньше средств как для подкупа, так и для принуждения.

Впрочем, само правительство плохо осознавало пределы своей власти. Ни одно из его прав не было ни должным образом признано, ни точно установлено. Сфера его деятельности была огромной, но действовало оно еще неуверенно, словно в темноте и неизвестности. Вместе с тем грозный сумрак, скрывавший пределы всех видов власти и окутавший все права, способствовавший посягательствам государей на свободу своих подданных, часто выступал в качестве защиты последней.

Администрация, хорошо осознавая свое недавнее и незнатное происхождение, в своих поступках всегда была робка, едва только какое-либо препятствие встречалось на ее пути. Поразительное зрелище открывается при чтении переписки министров и интендантов XVIII века: правительство, столь напористое и неограниченное, когда ему безоговорочно подчиняются, утрачивает уверенность при малейшем сопротивлении со стороны населения. Малейшая критика приводит его в смятение, малейший шум повергает в ужас, и оно как бы застывает на месте, колеблется, вступает в переговоры, смягчает свои предписания и часто не доходит до естественных пределов своей власти. Вялый эгоизм Людовика XV и терпимость его преемника легко мирились с таким положением. Впрочем, сии государи и не предполагали, что кто-то вздумает лишить их трона. Они ни в коей мере не обладали тем беспокойным и твердым характером, которым страх наделил позднейших правителей. Эти короли попирали ногами лишь тех людей, которых не видели.

Среди привилегий, предрассудков, ложных идей, более всего противившихся подлинной и благодатной свободе, было немало (< стр.90) таких, что у значительного множества людей поддерживали дух независимости и располагали их к упорной борьбе со злоупотреблениями властью.

Дворянство глубоко презирало администрацию, хотя иногда было вынуждено обращаться к ней. Даже утратив свою былую власть, дворяне еще сохранили остатки отличавшей их предков гордости и были враждебно настроены как к раболепию, так и к порядку. Их вовсе не интересовала свобода граждан, и они охотно перенесли бы притеснения правительства по отношению ко всем, кто их окружал, но им вовсе небезразлично давление правительства, оказываемое непосредственно на них. Они готовы были пойти на любой риск, дабы избежать этого. К началу Революции дворянство, которому предстояло уйти в прошлое вместе с престолом, все еще держится :по отношению к королю и особенно к его приспешникам несравненно более свободно и высокомерно, чем третье сословие, которое вскоре низвергнет монархию(8). Дворянство во всеуслышанье требует почти всех тех гарантий против злоупотреблений властью, какие нам принесли 37 лет представительного правления. Вопреки предрассудкам и странностям дворянства, его наказы открывают нам некоторые из великих черт аристократии. И можно лишь сожалеть о том, что дворянство уничтожили и искоренили вместо того, чтобы подчинить его всевластию закона. Поступив подобным образом, Революция лишила нацию необходимых элементов ее существования и нанесла свободе незаживающую рану. Класс, на протяжении стольких веков стоявший во главе общества, в длительном и никем не оспариваемом величии приобрел известное благородство души, естественную уверенность в своих силах, привычку быть предметом общего внимания, т. е. черты, превращавшие дворянство в общественный элемент, наиболее склонный к сопротивлению. Дворяне не только обладали мужественным нравом - они воспитывали мужество в других классах. Уничтожив дворянство, Революция обескровила всех, даже врагов дворянства. Эта утрата невосполнима, дворянство никогда не сможет возродиться. Прежние титулы, имущество еще могут быть восстановлены, но душа предков - никогда.

Духовенство, которое впоследствии в гражданских делах так рабски служило любому земному властителю и расточало самую смелую лесть в ответ на малейшее намерение правительства покровительствовать Церкви, в то время являло собой наиболее независимую часть нации, с особыми привилегиями которой приходилось считаться.

Провинции уже утратили свои вольности, города же сохранили лишь тень былого величия. Без особого разрешения короля, десяток дворян не могли собраться для обсуждения какого-либо дела. Французская же Церковь до конца сохраняла право на периодические (< стр.91) собрания(9). В своих кругах церковная власть имела свои пределы, и они строго уважались. Низшее духовенство обладало серьезными гарантиями против тирании высших чинов и не было подготовлено безграничным произволом епископата к слепому послушания государю. Я не собираюсь подвергать оценке старое церковное устройство, но утверждаю лишь, что оно не могло потворствовать политической покорности священнослужителей.

Впрочем, многие священнослужители имели дворянское происхождение и перенесли на Церковь гордость и непокорность людей своего класса. Кроме того, все они занимали высокое положение в государстве и пользовались соответствующими привилегиями. Владение феодальными правами, столь пагубное для морального могущества Церкви в целом, каждого из ее членов в отдельности наделяло духом независимости по отношению к гражданским властям.

Но более прочего развитию у духовенства гражданских идей, потребностей, а часто и страстей способствовала земельная собственность. Я имел терпение прочесть множество текстов, докладов и прений, относящихся к 1779 и 1787 гг., дошедших до нас от бывших провинциальных сословных собраний, в особенности из провинции Лангедок, где духовенство самым тесным образом было связано с государственным управлением. Изучая эти документы с позиций своего времени, я удивлялся, что епископы и аббаты, многие из которых отличались святостью жизни, равно как и своими познаниями, делали доклады о прокладывании дороги или канала с глубоким знанием дела, с большой мудростью и искусством обсуждали средства повышения сельскохозяйственной продукции, обеспечения благосостояния жителей и процветания промышленности. При этом они не уступали, а часто и превосходили светских людей, занимавшихся теми же делами(10).

В противоположность широко распространенному и прочно укоренившемуся мнению я осмелюсь предположить, что народы, лишающие католическое духовенство всякого участия в землевладении и превращающие все церковные доходы в жалованье, оказывают услуги исключительно папскому престолу и светским государям и лишают себя тем самым значительного элемента свободы.

Человек, лучшей частью своего бытия подчиненный чужеземной власти, лишенный права иметь семью, связан, так сказать, с почвой одной только прочной связью - землевладением. Порвите эту связь - и он перестанет принадлежать какой-либо определенной стране. В стране, где ему довелось родиться, такой человек живет подобно чужеземцу. Интересы гражданского общества его практически не затрагивают. В совести своей священнослужитель зависит только от папы, в своем же существовании - только от государя. Единственное его отечество - это Церковь. В каждом политическом событии он подмечает только то, что служит Церкви или (< стр.92) способно ей повредить. Только бы Церковь была свободной и процветающей, и что за дело ему до остального? В политике безразличие является единственной естественной позицией духовенства. Священнослужитель - примерный житель града небесного, но посредственный гражданин во всем остальном. В том, что касается государственной жизни, подобные чувства и идеи в сословии, являющимся наставником детей и руководителем нравов, могли только ослаблять душу всей нации.

Чтобы составить ясную идею о революциях в человеческом духе, могущих произойти вследствие изменения положения людей, нужно перечесть наказы духовного сословия, составленные в 1789 г. (11)

Духовенство предстает в них нетерпимым, а зачастую упрямо привязанным к былым своим привилегиям. В остальном оно также враждебно деспотизму и благосклонно к гражданским свободам, как третье сословие и дворянство. Оно также утверждает, что личная свобода должна быть гарантирована не одними обещаниями, а процедурой, аналогичной habeas corpus. Оно требует ликвидации государственных тюрем, уничтожения исключительных судов и эвокаций, требует гласности судебных прений, несменяемости судей, равного для всех граждан права на занятие должности в соответствии с заслугами, менее стеснительной и унизительной для народа процедуры воинской повинности, от которой никто не может быть освобожден; оно требует выкупа сеньоральных прав, которые, как утверждалось, рождены феодальным режимом и потому противны свободе. Духовенство выступает за неограниченное свободное право на труд, за разрушение внутренних таможен, увеличение числа частных школ (по мнению священнослужителей, такая школа, и притом бесплатная, должна быть в каждом приходе), за устройство во всех селах благотворительных учреждений, подобных благотворительным комитетам и мастерским, за введение всякого рода поощрительных мер для развития земледелия.

В собственно политической области духовенство громче других сословий утверждает, что народ имеет незыблемое и неотчуждаемое право собираться, чтобы издавать законы и свободно голосовать за установление налога. Ни один француз, утверждается в наказах духовенства, не может быть принужден к уплате налога, за который он не голосовал бы либо лично, либо через своего представителя. Кроме того, духовенство требует ежегодного собрания избранных Генеральных Штатов, которые бы перед лицом всего народа обсуждали наиболее важные дела; которые бы издавали общие законы, коим нельзя противопоставить никакой прежний обычай либо отдельную привилегию; которые бы составляли бюджет и контролировали все ведомства, включая королевский двор. Оно настаивает, чтобы депутаты были неприкосновенны, а министры (< стр.93) всегда им подотчетны. Оно желает также, чтобы во всех провинциях были созданы собрания сословий, а в городах - муниципалитеты. И ни одного слова о божественном праве.

Принимая во внимание все изложенные факты и вопреки вопиющей порочности некоторых священников, можно утверждать, что нигде в мире не существовало столь замечательного духовенства, подобного католическому духовенству Франции. Не было духовенства более просвещенного, более преданного национальным интересам, менее замкнутого в кругу своих частных добродетелей, более одаренного общественного доблестями и в то же время более приверженного вере. Преследования духовенства после Революции показали это в достаточной мере. Я начал свое исследование Старого порядка, исполненный предрассудков против священнослужителей. Я завершаю его, исполненный уважения к ним. Собственно говоря, духовенству были присущи только пороки, свойственные всякой хорошо организованной и отличающейся крепкими связями корпорации, будь то корпорация политическая или религиозная - склонность к расширению своего влияния, мало терпимый нрав, инстинктивная, часто слепая привязанность к особым правам своего сообщества.

Буржуазия при Старом порядке также лучше сегодняшней была подготовлена к выражению духа независимости, чему способствовали и некоторые ее пороки. Мы видим, что занимаемые ею должности при Старом порядке были более многочисленны, чем в наши дни, и что средние классы добивались их с таким же жаром, как и сейчас. Но обратите внимание на различие эпох: в то время большинство должностей не давались и не отбирались правительством и потому возвышали значение их обладателей, не отдавая их на произвол властей. Таким образом, все то, что сегодня усугубляет подчиненное положение стольких людей, в те времена служило могущественным средством добиться уважения.

Всякого рода податные изъятия, к несчастью, отделявшие буржуазию от народа, превращали ее в лжеаристократию, часто демонстрировавшую гордость и дух сопротивления подобно аристократии подлинной. В каждом из небольших сообществ, на которые распадалась буржуазия, очень быстро забывали об общем благе, но всегда были озабочены интересами и правами корпорации, в которой существовали и собственное достоинство, и особые привилегии, которые стоило защищать(12). В корпорации никто не мог затеряться в толпе или скрыть за спинами товарищей трусливое угодничество. Здесь всякий был словно на сцене - правда, очень маленькой, но ярко освещенной - на глазах одной и той же публики, всегда готовой рукоплескать или, напротив, освистать.

Искусство заглушать шум какого бы то ни было сопротивления было в то время не столь совершенным, как в наши дни. Францию (< стр.94) не постигло еще нынешнее запустение. Напротив, вопреки отсутствию здесь политической свободы страна отзывалась на каждое слово, и достаточно было лишь чуть повысить голос, чтобы быть услышанным издалека.

Главным, средством, позволяющим в то время угнетенным заставить себя выслушать, была организация правосудия. Наши политические и административные институты превратили Францию в страну абсолютной власти, но в области институтов юридических мы остались свободным народом. При Старом порядке система правосудия была сложной, запутанной, медлительной и дорогостоящей. Она, несомненно, не была лишена больших недостатков, но мы никогда не увидели бы в ней раболепия перед властями, представляющего собой худшую форму продажности. Этот великий порок, не только развращающий судью, но быстро поражающий и народ, был совершенно чужд нашему правосудию. Судебное чиновничество обладало двумя качествами, равно необходимыми для его независимости: оно было несменяемым и не стремилось к повышению. Какая польза от того, что на судью, нельзя подействовать принуждением, если есть тысяча способов привлечь его на свою сторону ценою выгод?

Правда, королевская власть сумела изъять из ведения обычных судов почти все дела, в которых был затронут государственный интерес. Но она все еще побаивалась судов, даже ограничивая их полномочия. И если власть еще могла помешать им отправлять правосудие, то она все же не осмеливалась заставить их отказаться от приема жалоб и выражения по ним своего мнения. А поскольку судебный язык того времени сохранил множество оборотов старо-французского языка, в котором вещи назывались своими именами, то судебным чиновникам часто доводилось прямо называть действия правительства деспотизмом и произволом(13). Беспорядочное вмешательство судов в дела управления, часто нарушавшее заведенный администрацией порядок, иногда служило защитой свободы людей - это было зло, но оно умеряло зло еще большее.

Судебные коллегии и их окружение сохранили старые права, существовавшие здесь наряду с новыми идеями. Парламенты, несомненно, были заняты самими собой больше, чем интересами общества, но нужно признать, что в защите собственной независимости и чести они выказывали бесстрашие и сообщали свободолюбивый дух всему, к чему имели отношение.

В 1770 г. парижский парламент был упразднен, составлявшие его чиновники лишились своего звания и своей власти, но никто из них в отдельности не покорился королевской воле. Более того, коллегии другого рода, как, например, высший податной суд, которым даже не угрожали подобные правительственные меры, добровольно подвергли себя суровому наказанию. Но и это еще не все: (< стр.95) адвокаты, ведшие свои дела перед парламентом, также совершенно добровольно присоединились к судьбе наказанных чиновников: они отказались от того, что составляло их славу и богатство, и предпочли скорее обречь себя на молчание, чем появиться перед обесчещенными коллегами. Я не знаю более возвышенных примеров в истории свободных народов, чем приведенные мною факты. А между тем все описанное мною происходило в XVIII веке под боком королевского двора Людовика XV.

Многие судебные обычаи обратились в национальные привычки. Главным образом у судов была заимствована идея, что всякое дело подлежит публичному обсуждению, а всякое решение - обжалованию. Оттуда же вели свое начало такие враждебные раболепию вещи, как обычай гласности и склонность к формалистике. Это единственный момент в воспитании свободного народа, переданный нам Старым порядком. Сама администрация многое заимствовала из языка и обычаев судов. Король считал себя обязанным всегда излагать мотивы своих эдиктов и причины, побудившие его к принятию той или иной меры; королевский совет предпосылал своим указам обширные преамбулы; интендант отдавал свои приказания через судебного исполнителя. Во всех административных коллегиях старого происхождения, как, например, коллегия казначеев Франции или коллегия выборных лиц, дела обсуждались публично, а решения по ним выносились после состязания сторон. Все эти обычаи и формальности служили преградой произволу государя.

И только народ, в особенности сельский люд, никогда не имел иной возможности "кроме силы" оказывать сопротивление властям.

Большинство из указанных мною средств защиты были для .него недоступны. Воспользоваться ими мог только тот, кто занимал определенное место в обществе и имел достаточно сильный голос, чтобы быть услышанным. Помимо народа во Франции не .было никого, кто бы, имея на то желание, не мог оспаривать свое послушание или сопротивляться даже в своем повиновении.

Король обращался к нации скорее как вождь, чем как государь. "Мы почитаем за славу для себя управлять свободной и благородной нацией", - говорил в начале своего царствования Людовик XVI в преамбуле к одному эдикту. Ту же идею на старофранцузском языке высказывал и один из его предков. Выражая благодарность Генеральным Штатам за смелость их замечаний, он утверждал: "Мы предпочитаем разговаривать с вольными людьми, а не с рабами".

Людям XVIII столетия неведома еще страсть к благополучию, которая как бы порождает раболепие: страсть изнеженная, но тем не менее упорная и непобедимая, легко соединяющаяся и переплетающаяся со многими добродетелями частной жизни - с любовью (< стр.96) к своим близким, строгостью нравов, уважением религиозных верований и даже с умеренным и прилежным отправлением установленного культа, - страсть, благоприятствующая честности и препятствующая героизму, в пределе способная создавать как аккуратных людей, так и трусливых граждан. Люди в то время были и лучше и хуже нынешних.

Французы в ту эпоху любили веселье и обожали развлечения. Возможно, в своих привычках они были безнравственнее, в своих страстях и идеях - необузданнее современников, но им была неведома та умеренная и благопристойная чувственность, какую видим мы. Высшие классы больше заботились об украшении своей жизни, чем об удобствах, об известности - больше, чем о богатстве. Даже средние классы не были полностью поглощены заботами о благосостоянии; и в погоне за благами они нередко останавливались, чтобы обратиться к более тонким и возвышенным наслаждениям. Помимо денег повсеместно признавались и иные ценности. "Я знаю свою нацию, -писал в несколько вычурном, но не лишенном чувства гордости стиле один из современников, ловко умея плавить и расточать металл, она не способна обратить поклонение ему в привычный культ; она всегда готова вернуться к своим древним идеалам - мужеству, славе и, смею сказать, великодушию".

Впрочем, не следует пользоваться ошибочным мерилом и измерять низость людей степенью их подчинения верховной власти. При всем подчинении воле короля людям при Старом порядке один вид повиновения был неведом: они не знали, что значит покоряться незаконной или оспариваемой власти, вызывающей мало уважения, часто презираемой, но, однако же, часто склоняющей людей к подчинению, ибо такого рода власть способна легко возвысить или уничтожить. Такая унизительная форма раболепия была совершенно чужда французам. Король внушал им чувства, какие не смог воспламенить в душах своих подданных ни один из последующих самых тиранических правителей и которые нам совершенно непонятны, поскольку Революция с корнем вырвала их из наших сердец, к королю же люди того времени испытывали одновременно сыновнюю нежность и почтение, которое можно испытывать только по отношению к Богу. В своем подчинении наиболее самовольным приказаниям короля они уступали не столько принуждению внешней силы, сколько любви, и им доводилось сохранять свободу души. Для них наибольшим злом в повиновении была его принудительность; для нас же это - наименьшее из зол. Худшее заключается в чувстве раболепия, что заставляет повиноваться. Не будем же презирать отцов наших - у нас нет на это прав. Дай нам Бог обрести вместе с их предрассудками и недостатками хоть частицу их величия! (14) (< стр.97)

Таким образом, несправедливо полагать, что Старый порядок был эпохой рабства и зависимости(15). В те времена свободы было гораздо больше, чем в наши дни, но то была беспорядочная и неровная свобода, всегда искаженная классовыми ограничениями, всегда связанная с идеей чьей-либо исключительности и привилегий, позволяющих бросать вызов закону, равно как и произволу. То была свобода, никогда не дававшая всем гражданам наиболее естественных и необходимых гарантий. Но тем не менее даже такая урезанная и искаженная свобода была плодотворной. В те времена, когда централизация усердно старалась выровнять, ослабить и обесцветить всех людей, именно свобода помогала сохранить большинству обывателей их природную оригинальность, их колорит и яркость, наполняя их сердца чувством собственного достоинства. Зачастую именно свобода создавала стремлению к славе преимущества перед всеми прочими склонностями. Благодаря ей были воспитаны сильные души, гордые и отважные умы, появившиеся на наших глазах и превратившие французскую революцию одновременно в предмет поклонения и ужас для всех последующих поколений. Было бы очень странно, если бы столь мужественные доблести могли развиться в среде, лишенной свободы..

Но сей тип беспорядочной и нездоровой свободы, подводя французов к низвержению деспотизма, одновременно лишил их. свойственной иным народам способности создавать на месте произвола свободное и мирное владычество законов.



ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА

1. (к стр. 82) В "Путешествиях" Артура Юнга в 1789 г. мы находим картину, так привлекательно и правильно рисующую состояние двух этих обществ, что я не могу устоять против желания воспроизвести здесь это описание.

При пересечении Франции в момент порожденной взятием Бастилии первой волны Революции Юнг был остановлен в одной деревне толпою народа, которая, не обнаружив у него кокарды, хотела доставить его в тюрьму. Чтобы вывернуться из неприятного положения, путешественник сочиняет небольшую речь, с которой обращается к народу:

"Господа, -говорит он, -мне сказывали, что вы должны платить налоги, как прежде. Конечно, налоги выплачивать нужно, но не так, как прежде. Их следует платить, как в Англии. У нас есть много податей, которых нет у вас, но третье сословие, народ, . их не платит, они затрагивают только богатых. У нас каждое окно обложено налогом, но тот, у кого в доме только шесть окон, . не платит ничего. Богатый платит за своих лошадей, за экипажи, за слуг; он платит за право стрелять в собственных куропаток.. Мелкий владелец не платит ни одного из этих налогов. Больше: того, у нас в Англии есть налог, который платит богатый, чтобы помочь беднякам. Итак, следует продолжать платить налоги, но платить их следует иначе. Английский способ гораздо лучше.

Поскольку мой плохой французский очень подходил к их наречию, -прибавляет Юнг, -они меня прекрасно поняли; любое мое слово находило у них одобрение, и они сочли меня добрым малым, что я и подтвердил, воскликнув "Да здравствует третье сословие!". Тогда они отпустили меня с криками "ура!".

2. (к стр.83) В местечке Шолле, в селении Х разрушилась церковь. Ее следовало починить, следуя процедуре, указанной в постановлении от 16 декабря 1684 г., то есть используя средства от налога, взимаемого со всех жителей. Когда сборщики приступили к взиманию налога, сеньор этого прихода, маркиз де Х заявил, что поскольку он один берется починить хоры, налог платить он не будет. Прочие жители не без основания отвечают ему, что в качестве сеньора и получателя десятины (он, без сомнения, получал феодальные десятины) он обязан был сам ремонтировать хоры за свой счет, и следовательно, данное обстоятельство не может служить основанием для освобождения его от общего налога. Спор решается постановлением интенданта, объявляющим притязания маркиза неосновательными и призывающим сборщиков взыскать с него налог. Дело содержит более десяти писем маркиза, одно настойчивее другого, громкогласно требующих, чтобы прихожане заплатили за дворянина. Дабы добиться желаемого, маркиз снисходит до того, что величает интенданта монсеньером и даже умоляет его.

3. Пример того, каким образом правительство Старого порядка уважало приобретенные права, формальные договоры и вольности городов или сообществ. (к стр.84)

Перед нами декларация короля, "приостанавливающая на время войны выплаты всех займов, произведенных городами, местечками, коллегиями, сообществами, администрациями больниц, благотворительных учреждений, художественными и ремесленными товариществами и прочими, которые расплачиваются доходами от ввозных пошлин или налогов, разрешенных нами на предмет названных займов, причем проценты продолжают нарастать. Это не только приостановка выплаты займа в сроки, указанные в договоре кредиторами, но и ущерб для залога, данного под обеспечение займа. Подобные меры, которыми изобилует Старый порядок, никогда не были бы возможны при правительстве, поставленного под надзор гласности или общественных собраний. Сравните эти меры с мерами, принимавшимися в аналогичных обстоятельствах в Англии или даже в Америке. Презрительное отношение к праву в данном случае настолько же очевидно, как и презрение к местным вольностям.

4. (к стр.85) Приведенный в тексте пример - далеко не единственный случай того, что привилегированные лица заметили, каким образом феодальное право, тяготевшее над крестьянами, затрагивает и их самих. Вот что говорило за 30 лет до Революции одно земледельческое сообщество, почти все состоявшее из привилегированных:

"Непогашенные ренты, будь то поземельные или феодальные, коими обложены даже самые малозначительные имения, становятся столь обременительны для плательщика, что скоро приводят его к разорению, а вслед за ним к разорению и самого имения. Владелец бывает вынужден забросить землю, ибо он не может найти источников для займа под обеспечение отягощенного долгами имения или покупателя в том случае, если захочет его продать. Если бы ренты подлежали выкупу, то владелец не имел бы недостатка ни в кредите для их погашения, ни в покупателях, способных выкупить и имение, и ренты. Люди всегда охотно содержат и благоустраивают свободное имущество, если могут считать себя его обладателями. Большой подмогой для земледелия было бы изыскание средств для того, чтобы сделать подобные ренты погашаемыми. Многие ленные владельцы, убежденные в этой идее, охотно заключали бы такие сделки. Итак, было бы очень важно изыскать и указать подходящие средства, чтобы достигнуть освобождения поземельных рент".

5. (к стр.87) Все общественные должности, в том числе и должности чиновников по откупам, оплачивались освобождением от налогов. То была привилегия, дарованная указом от 1681 г. В письме, адресованном министру интендантом и датированном 1782 г., говорится: "Среди всех привилегированных лиц самый многочисленный класс составляют служащие, занятые сбором соляного налога, пошлин, а также чиновники по управлению государственным имуществом, почтового ведомства, податного суда и других управлений разного рода. Мало найдется приходов, где не было бы подобных случаев, а во многих приходах таких чиновников по двое или по трое".

В письме предпринимается попытка разубедить министра в его намерении предложить совету издание указа, распространяющего освобождение от налога на служащих и челядь привилегированных чиновников. По словам интенданта, этой свободы беспрестанно требуют главные откупщики с тем, чтобы освободиться от выплаты вознаграждения своим подручным.

6. Эти должности существовали также и в иных местах. В Германии они были введены несколькими мелкими князьями, но должностей здесь было немного, и существовали они лишь в малозначительных областях государственного управления. В крупных размерах подобная система практиковалась только во Франции.

7. (к стр.89) Каким бы странным это ни казалось, да и действительно было странным, не следует удивляться тому, что при Старом порядке чиновники, многие из которых принадлежали к собственно администрации, спорят в парламенте, пытаясь разграничить свои полномочия. Все разъясняется, если вспомнить, что вопросы, касающиеся общественного управления, касались также и частной собственности. То, что принимается за незаконное вмешательство в дела судебной власти, было только следствием ошибки, совершенной правительством, обратившим общественные должности в откупные места. После выкупа должности каждый чиновник получал вознаграждение в соответствии с выполняемыми им действиями, и характер должности не мог быть изменен без нарушения права, купленного у предшественника. Один пример из множества подобных: начальник полиции в Авансе ведет длительный процесс против финансового управления того же города с целью доказать, что, осуществляя полицейский надзор за улицами города, названный чиновник должен также заниматься мощением улиц и получать соответствующее вознаграждение. В данном случае спор разрешает не королевский совет: поскольку речь идет главным образом о доходе с капитала, помещенного в приобретение должности, приговор выносит парламент. Административное дело превращается в гражданский процесс.

8. Разбор дворянских наказов 1789 г. (к стр.91)

Я полагаю, что французская Революция представляет собою единственное в истории явление, в начале которого различные общественные классы имели возможность каждый в отдельности продемонстрировать усвоенные ими идеи и воодушевлявшие их чувства еще до того, как Революция исказила или видоизменила эти идеи и чувства. Эти подлинные свидетельства, как известно, приведены в наказах, составленных каждым из сословий в 1789 г. Данные наказы или записки составлялись совершенно свободно, при самой широкой гласности каждым из сословий, которого они касались. Наказы долго обсуждались заинтересованными лицами и зрело обдумывались составителями, ибо правительство того времени, обращаясь к нации, не затрудняло себя ответами на поставленные им же вопросы. Когда составление наказов было завершено, их составные части были объединены в трех напечатанных томах, которые можно видеть в библиотеках. Оригиналы помещены в национальный архив вместе с протоколами собраний, составлявших наказы, и отчасти вместе с относящейся к тому же времени перепиской между г-ном Неккером и его помощниками по поводу этих собраний. Данное издание составляет целую вереницу томов in folio. Это драгоценнейший документ, оставленный нам старой Францией, и к нему постоянно должны обращаться все желающие изучить умонастроения наших отцов в момент начала Революции.

Я полагал, что опубликованные в трех томах извлечения, речь о которых шла выше, возможно, представляют собою работу одной из сторон и не воспроизводят в точности подлинного характера этого громадного наследия. Однако, сравнивая их между собою, я обнаружил значительное сходство между великой картиной и ее уменьшенной копией. Приводимые мною здесь извлечения из наказов дворянства дают подлинное понимание чувств, владевших большинством этого сословия. Из извлечений со всей ясностью видно, какие именно из былых привилегий дворянство упрямо стремилось сохранить, какие - готово было уступить, а какие само приносило в жертву. Нам открывается дух, воодушевлявший в то время все сословие в его отношении к политической свободе. Любопытная и печальная картина!

Личные права. Дворяне прежде всего требуют, чтобы была издана ясная декларация прав, принадлежащих всем людям, и чтобы данная декларация подтвердила их свободу и обеспечила их безопасность.

Свобода личности. Дворяне желают уничтожения рабского прикрепления к земле там, где оно еще существует, и изыскания способов отмены рабства и торговли неграми. Они требуют предоставления каждому свободы передвижения и поселения там, где он пожелает, будь то в пределах или за пределами королевства, не подвергаясь риску произвольного ареста. Они настаивают на устранении полицейских злоупотреблений и передачу впредь полиции в руки судей, даже в случае народных волнений. Они также выдвигают требование, чтобы каждый человек мог быть арестован и судим обычными судьями, вследствие чего государственные тюрьмы и прочие места незаконного содержания должны быть уничтожены. Некоторые требуют уничтожения Бастилии. На этом пункте особенно настаивает дворянство Парижа.

Всякие тайные и подметные письма должны быть запрещены. Если безопасность государства требует задержания гражданина и передачи его правосудию в обычном порядке, следует принять меры к предупреждению злоупотреблений либо путем передачи сообщения о задержании государственному совету, либо каким-то иным путем.

Дворянство желает уничтожения всех особых комиссий, всех специальных и исключительных судов, всех привилегий, commitimus, указов об отсрочке и т. д.; принятия самых суровых мер к тем, кто либо издает незаконные повеления, либо исполняет их; принятия необходимых мер в обычном судопроизводстве - единственном, которое должно быть сохранено, -для обеспечения личной свободы, особенно во всем, что касается преступника; бесплатного отправления правосудия и уничтожения всех ненужных юридических инстанций, "Чиновники существуют для народа, а не народ - для чиновников", -говорится в одном наказе. Выдвигается даже требование установить институт бесплатных защитников для неимущих; требование гласности следствия и права для каждой из сторон на собственную защиту; требование, чтобы в уголовных процессах обвиняемый имел защитника и чтобы в течение всей судебной процедуры судье помогало бы известное число граждан, принадлежащих к тому же сословию, что и подсудимый, на которых должна быть возложена обязанность выносить приговор о преступлении или проступке подсудимого (по этому поводу ссылаются на английскую конституцию). Дворяне желают, чтобы наказания соответствовали тяжести совершенного проступка и были равны для всех; чтобы смертная казнь применялась реже, а все виды телесных наказаний, пыток и т. п. были бы отменены; наконец, чтобы участь осужденных, а особенно подследственных, была бы улучшена.

В соответствии с высказанными в наказах пожеланиями следует изыскать способы уважения личной свободы при наборе морских и сухопутных войск. Следует допустить замену обязательной личной воинской службы денежною податью, проводить жеребьевку новобранцев в присутствии депутации от трех сословий; наконец, объединить обязательность дисциплины и военного подчинения с правами гражданина и свободного человека. Нанесение ударов саблею плашмя должно быть запрещено.

Свобода и неприкосновенность собственности. Собственность .должна быть неприкосновенной, и нарушать ее неприкосновенность возможно только в случае необходимости ради общественной пользы. В этих случаях государство должно безотлагательно возмещать убытки по самой высокой стоимости. Конфискация земель должна быть отменена.

Свобода торговли, труда, промышленности. Утверждается свобода торговли и промышленности. Сообразно с этим положением, подлежат отмене цехи и прочие привилегии, дарованные отдельным компаниям; таможенные линии должны быть отнесены к границам королевства.

Свобода религии. Католическое вероисповедание должно быть единственно господствующей религией во Франции. Но каждому гражданину должна быть предоставлена свобода совести; некатолики должны быть восстановлены в их гражданском состоянии и правах собственности.

Свобода прессы, ненарушимость почтовых тайн. Должна быть обеспечена свобода прессы, и ограничения этой свободы в общественных интересах заранее должны быть определены законом. Церковная цензура должна касаться только книг, относящихся к догматике; в прочих случаях достаточно принять необходимые меры, чтобы иметь представление об авторах и издательстве. Многие требуют, чтобы проступки прессы подлежали суду присяжных.

В особенности все наказы единодушно настаивают на необходимости строго соблюдать тайну переписки с тем, чтобы письма не могли служить документом на суде или средством обвинения. Вскрытие писем прямо называется отвратительным шпионством, поскольку оно заключает в себе нарушение общественного доверия.

Образование, воспитание. Наказы дворянства ограничиваются требованием деятельного покровительства воспитанию, его распространением в городах и селах и руководства им на началах, сообразных с предполагаемым назначением детей. Детям в особенности надлежит прививать национальные чувства, разъясняя им обязанности и права гражданина. Дворяне выражают пожелание, чтобы для детей был составлен особый катехизис, где бы в доступной форме были изложены принципы государственного устройства. В остальном они не указывают способов облегчения доступа к образованию и к его распространению, ограничиваясь требованием устройства воспитательных учреждений для детей. неимущих дворян.

Забота о положении народа. Многие наказы настаивают на том, чтобы народу уделялось больше внимания. Они высказываются против злоупотреблений полицейских властей, которые обычно незаконно, без честного суда содержат в тюрьмах, исправительных домах и т. д. множество ремесленников и других граждан, способных приносить пользу, часто за незначительный проступок или даже просто по подозрению, что является нарушением естественной свободы. Все наказы требуют окончательной отмены барщины. Дворяне большинства уездов желают, чтобы им был дозволен выкуп дорожных пошлин и права взимать доход с имущества за обязательное пользование оным вассалами. Многие требуют послабления во взимании феодальных повинностей и уничтожения налога на приобретение дворянских имений недворянами. Государство заинтересовано в облегчении купли и продажи земель, -говорится в одном из наказов. Именно этот довод приводится в пользу уничтожения всех сеньоральных прав и в пользу обращения в продажу неотчуждаемых имений. Многие наказы требуют, чтобы голубятни наносили меньший вред земледелию. Они настаивают также на скорейшей отмене учреждений, предназначенных для охраны королевской дичи и известных под именем капитанств, расценивая их как покушение на право собственности. Высказывается также пожелание заменить существующие налоги на поборы, размеры которых были бы менее обременительны для народа.

Дворянство требует, чтобы государство взяло на себя заботу о благополучии и довольстве деревень; об устройстве прядилен и ткацких производств грубых тканей для обеспечения занятием сельских жителей в глухую пору года. Оно требует создания в каждом округе общественных житниц под надзором местной администрации в целях предупреждения голода и поддержания цен на провизию на известном уровне. Оно настаивает на усовершенствовании земледелия и улучшении положения деревень; на расширении общественных работ, в особенности работ по осушению болот и предупреждению наводнений; наконец, на раздаче всем провинциям пособий для развития торговли и земледелия.

Дворяне хотели бы, чтобы больницы были разделены на мелкие отделения, которые были бы учреждены в каждом округе; чтобы были уничтожены приюты для нищих и заменены благотворительными мастерскими; чтобы под управлением провинциальных штатов были бы устроены кассы помощи; чтобы за счет провинций содержались хирурги, врачи и акушерки, которые распределялись бы округам для оказания безвозмездной помощи беднякам; чтобы правосудие для народа всегда отправлялось бесплатно; наконец, чтобы правительство подумало об устройстве учреждений для слепых, глухих, немых, найденных детей и т. п.

В остальном по всем этим вопросам дворянское сословие ограничивается общим выражением своих пожеланий относительно реформ, не входя в особые детали их осуществления. Нз наказов явствует, что по сравнению с духовенством дворянство меньше общалось с низшими классами и, менее соприкасаясь с их нуждами, оно меньше размышляло о средствах их излечения.

О доступе к общественным должностям, иерархии чинов и почетных привилегиях дворянства. Пожалуй, в особенности, или лучше сказать, единственно в том, что касается иерархии чинов и различий между званиями, дв