Великая французская революция » Морщихина Л.А. Эволюция взглядов Франсуа Фюре на Великую Французскую революцию

Морщихина Л.А. Эволюция взглядов Франсуа Фюре на Великую Французскую революцию

Л.А. Морщихина
Эволюция взглядов Франсуа Фюре на Великую Французскую революцию


Статья прислана для публикации на сайте 24 ноября 2000 г.

Тема Великой Французской революции, бесспорно, является одной из самых популярных в современной историографии. Большую роль в ее изучении сыграл французский журнал "Анналы", созданный в 1929 году Л. Февром и М. Блоком. Во второй половине 60-х годов группа историков из редакции журнала (Ф. Фюре, Д. Рише, Д. Рош, Э. Леруа-Ладюри) провозгласив "возврат к событию", выдвинуло программу "реинтепретации" Революции.

Ее главные линии были намечены в общем очерке истории Революции Ф. Фюре и Д. Рише "Революция" (Furet F. Richet D. La Revolution. - Vol.I-II. - Paris, 1965-1966 Vol.I. Des Etats generaux au 9 Thermidor. - Paris,1965. Vol.II . Du 9 Thermidor au 18 brumaire. - Paris,1965). Эта работа была переведена на ряд иностранных языков и вызвала обширный спектр отзывов о себе.

Концепция, предложенная Фюре и Рише решительно отвергает прежде всего взгляд на Французскую революцию как на явление целостное, которое при всей сложности и противоречивости составлявших его компонентов обладало общим историческим содержанием.

Во Французской революции авторы различают как бы несколько отдельных революций, случайно совпавших по времени, но совершенно различных, даже противоположных по происхождению, характеру, направленности.

В своей работе Фюре и Рише подчеркивают, что революционные перемены были подготовлены высокообразованными, проникнутыми просветительской идеологией верхами - "элитами". Они считают, что в течение всего XVIII века общность идей и вкусов, светская жизнь сблизила аристократическую и буржуазную элиты. Им было свойственно одинаковое стремление к политической свободе и одинаковое предубеждение к народным массам и демократии. По мнению авторов, революция свершилась в этих просвещенных умах прежде, чем она была перенесена на общественные отношения. Деятели 1789 года были во власти духа реформ, распространившегося повсюду, независимо от того, был ли он связан с аристократическим либерализмом или с буржуазным мышлением. Следовательно, считают авторы, должно было существовать "тактическое объединение против абсолютизма", временный союз различных руководящих социальных сил в течение предреволюционного периода. "1789 год был результатом роста сознательности элиты, т.е. это была революция просветителей, поскольку идеология составляет движущую силу истории"(1).

В характеристике авторами "элиты" вырисовывается две тенденции: во- первых, она включала помимо либеральных дворян узкий слой богатых рютюрье - непредпренимателей. Сложившаяся категория занимала особое положение: она была устремлена в будущее и одновременно связана с традиционными структурами. Кроме того, "элиту" могли составлять привилегированные и буржуазия в целом. В этом случае уже ставилось под сомнение истолкование революции как буржуазной(2).

Другим генеральным событием Революции явился ее "занос" ("gerapage"). По мнению Фюре, в 1789 году произошли сразу три революции. Наряду с революцией "элит", названной им "победоносной", были еще революция парижан "которые восстают не для защиты Национального собрания и его завоеваний, это явилось лишь объективным следствием защитить самих себя"; и революция крестьян, "громко стучавших в двери буржуазной революции, которая не решается им открыть"(3).

Что касается городской и крестьянской революций, то устремления их деятелей - это эгалитаризм, обращенный в прошлое. "Они лишь подновляют старые утопии, основанные на представлении о прошлом Золотом веке. Насилие является логическим следствием невозможности претворить утопию в реальность"(4). Либеральная революция 1789 года потерпела неудачу вследствие "неспособности монархии выступить арбитром и пойти на реформы"(5), и окончательно отклонилась от своего курса в 1792 году вследствие вмешательства народа. "Derapagе" означает, что это явление не было ни необходимым для успеха буржуазной революции, ни глубоко обусловленным ей самой. "Занос" углубился в якобинское время , для которого, по мнению авторов, характерны "стеснения капиталистической прибыли" и "ущемления безопасности буржуазии". Аграрные декреты правительства установили "долговременные помехи развитию капитализма и прогрессу земледелия". В якобинской идеологии Фюре и Рише отмечали явную тенденцию к нивелированию различий , стремление сделать все и всех одинаковым. А это, по их мнению, имело мало общего с целями Революции. Отсюда вывод, что "диктатура II года несет на себе оттенок случайного и исключительного"(6).

Термидор кладет конец "gerapagе" революции и ко времени Консульства французская история "окончательно возобновила свой ход, который более чем на столетие становится либеральным и буржуазным"(7).

"Революции" Фюре и Рише свойственны оригинальность построений, нетривиальные характеристики и любопытные суждения. Например, о том, что движение низов на определенном этапе революции способствовало утверждению авторитарного государства, созданию жестокого репрессивного аппарата, который к концу якобинского правления все чаще оборачивался против самих санкционеров. Одновременно якобинские власти сдержали тот деструктивный натиск, который был характерен для санкюлотского движения и грозил вовлечь страну в хаос, анархию и войну.

В 1978 году выходит новая книга Ф. Фюре озаглавленная как "Постижение Французской Революции" (Furet F. Pensee la Revolution francaise. - Paris, 1978). Интересно, что ее изложение идет в порядке, обратном ходу работы автора над книгой. Первая часть, где Фюре раскрывает суть проблемы, написана на семь лет позднее второй, концептуальной части, которая возникла в результате полемики с марксистскими историками Французской революции.

Анализируя взгляды своих предшественников, историков Революции, и отдавая им должное, Ф. Фюре, тем не менее, предлагает взглянуть на Революцию по-новому. Путь к истине должен лежать через "постижение", т.е. через детальный, почти бесконечный прогресс, где разум и чувства наиболее органично переплетены. Автор не стремиться к некоему космополитическому пониманию революционного движения и откровенно замечает, что для француза не может существовать "отстраненного" взгляда на свою историю. Однако, трудно обвинить Фюре в излишней предвзятости. Его труды удачно соединяют в себе патриотизм гражданина и объективность ученого.

"Постижение…" представляет собой немалый интерес и как опыт историографического исследования. Автор обращается к литературе, пытаясь найти в ней истоки многочисленных, по его мнению, инсинуаций и искажений действительности. Причину он усматривает в откровенной "левизне" французской историографии, где идеологический подход зачастую имеет большее значение, нежели объективный анализ событий. В книге приведен подробный анализ наиболее известных исследований, как консервативного направления, так и марксизма-ленинизма. Достаточно подробно рассмотрены теории А. Собуля, К. Мазорика (см. "Революционный катехизис"), А. Токвиля и О. Кошена. В лице Собуля и Мазорика всем исследователям марксистского направления Фюре противопоставляет свой принцип трактовки событий Французской революции. " Ни капитализм, ни буржуазия, - утверждает автор, - не имели нужды в революциях для того, чтобы появиться и доминировать в истории главных европейских стран XIX века. И потому марксизм, который благодаря Жоресу проник в историю Революции, напрасно сдвигает центр тяжести самой проблемы Французской революции в сторону экономического и социального"(8). Кроме того, марксизм еще и переносит в эту сферу миф о социальном разрыве феодализма и капитализма, что Фюре также считает безосновательным. Он доказывает, что XVIII столетие было более благополучным для Франции, чем принято думать. Не было "классовых битв" между французскими "феодалами" и новой буржуазией. И те и другие читали одних философов и писателей, посещали одни и те же спектакли. Враждующие лагеря, в особенности в начале революции, формировались не по классовому признаку, а по идейному.

Автор "Постижения…" представляет Французскую революцию как арену политической и идеологической борьбы. И главные результаты Революции - это " рождение феномена демократии", "создание новой политической культуры" и установление "политической свободы".

Собственную концепцию Французской революции Фюре создает на основе анализа теорий Алексиса де Токвиля и Огюстена Кошена. Первый стал одним из основателей современной социологии, а другой, в свою очередь, находился под влиянием учения Э. Дюркгейма. "Франция создала новый тип исторической деятельности и исторического сознания. Революция - это такое историческое пространство, которое отделяет одну власть от другой и в котором на смену установленному приходит идея о роли человека в истории. Создается идеология радикального разрыва с прошлым. Теперь уже вся жизнь подчиняется этой идеологии"(9). Опираясь на учение Токвиля, Фюре конкретизирует термин "идеология". Он обозначает два явления, составляющих основу революционного сознания. Во-первых, все индивидуальные проблемы, все моральные или интеллектуальные вопросы становятся политическими и "не существует никаких человеческих бедствий, которые были бы оправданы ради человеческой целесообразности". Во-вторых, "в той мере, насколько все познаваемо и предсказуемо, способ действий для знания и морали ясен; поэтому революционные активисты отождествляют свою частную жизнь не только с жизнью общественной, но и с борьбой за свои идеи - неуязвимая логика, которая возрождает в секуляризованном виде психологию религиозных верований"(10). Отсюда возникает токвилевская теория "революционного сознания". Именно оно стало определять представления о сущности политической борьбы. Фюре отмечает главные признаки этого феномена: на смену идее монарха, олицетворявшего собой государственность, приходит идея нации, народа, становящегося субъектом всех прав. Этот сдвиг оказывает весомое влияние на последующее политическое мышление, лексикон, эмблематику. Автор показывает, как это явление проявляется в политической риторике "Каждая общественная группа, претендующая на власть, немедленно отождествляет свои устремления с волей народа и одновременно занимается поиском врагов". Эти враги, внутренние и внешние, часто вымышленные, были решающим фактором, сплачивающим нацию. "Политика, ставшая наивысшим средством воплощения идеалов и неизбежной проверкой преданности, имеет лишь один тип общественного деятеля и множество скрытых врагов"(11).Фюре считает, что с точки зрения носителя такого сознания, у несчастий, выпавших на долю отечества, не может быть объективных причин, а всегда виноваты конкретные люди.

Что касается проблем якобинской диктатуры, то отношение к ним Фюре не изменилось. В "Постижении…" он довольно подробно анализирует психологические аспекты Террора, в его контексте личность Робеспьера, показывая синтез идеологии и власти. "Робеспьер завладел общественным мнением благодаря поражению принципа представительности, тем самым изменив "Общественному договор" в том, что отождествлял суверенитет народа с суверенитетом Конвента (на чем основывал и свой собственный)"(12). Это слияние с народом необходимо было постоянно контролировать и поддерживать не только "в качестве условия легитимности власти" но и как ее "первейший долг". Именно для этого служил инструмент террора. Робеспьер был истинным лидером Революции. Будучи "идолом якобинцев", он не участвовал не в одной акции против национального правительства. Обожаемый парижскими секциями, он заставил их умолкнуть. "Только он один каким-то мифическим способом сочетал прямую демократию с принципом представительности, поставив себя на вершину пирамиды, устойчивость которой гарантировал своим словом"(10). Фюре считает, что отношение Робеспьера к террору выходит за рамки психологии. Отношение к Робеспьеру - всегда крайность. Можно либо превозносить этого человека, либо питать к нему отвращение. Однако, проявление этих чувств бессмысленно, ибо данная оценка опирается лишь на психологическое восприятие истории. "Бессмертным делают Робеспьера отнюдь не те несколько месяцев его царствования над Революцией, а то, что именно он актуализировал самый чистый и самый трагический дискурс Революции"(10).

Полемизируя с приверженцам "теории обстоятельств", Фюре говорит, что сам террор был частью революционной идеологии как основа действий и политики этой эпохи. Общий замысел революционных групп состоял в том, чтобы "радикализировать революцию". Он же привел к власти фигуру, воплотившую "революционный дискурс". И в этом отношении политика робеспьеристов "представляет собой такой тип общественной власти, который стал возможен и логичен только благодаря революционному феномену"(15). Случилось так, что идеология воплотила в себе всю революционную политику, став единосущной с правительством. "И с этого момента не остается ни малейшего пространства между идеей и властью, ни иного политического выбора кроме единодушного одобрения или смерти"(16).

В этом отношении победа термидорианцев завершила один из этапов Революции, период от 1789 до 1794 года, включавший в себя, по мнению Фюре, такую политическую жизнь, когда "идеология чистой демократии, будучи истинной революционной властью, стала, в конце концов, единственным правительством, рожденным Революцией"(17). Потом восторжествовала представительная демократия. С установлением другой власти прекратилось и господство идеологии. Политика была соотнесена с реальными потребностями общества. Социальное восторжествовало над политической иллюзией.

В 1988 году свет увидела третья книга Ф. Фюре "Революция: От Тюрго до Жюля Ферри: 1700-1880 года" (La Revolution: De Turgot a Yules Ferre. - Paris,1988). В предисловии автор объясняет, что взял указанный названием хронологический срез, поскольку лишь с окончательной победой республиканцев над монархистами в 70-х годах XIX века Франция получила режим, основанный на торжестве принципов 1789 года. " И это выразилось не только в гражданском равенстве, но и в политических свободах"(18).

Начиная анализ с событий предреволюционного времени, Фюре подробнее, чем обычно, останавливается на реформах периода абсолютизма. В духе представлений школы "Анналов" последних десятилетий он высоко оценивает деятельность министров Людовика XV, Тэрре и Мопу. Стремления последнего упразднить продажи должностей трактуются как "попытка социальной революции". В целом, по мнению Фюре, монархия XVIII века не была "ни реакционной, ни приверженной защите эгоистических интересов". Продолжая свою теорию, автор называет ее "основным агентом перемен общественного прогресса"(19). В размышлениях над самой Революцией существенно смещаются прежние акценты. Автор мало касается народного движения, а формула "gerapagе" революции в 1792-1794 годах, занимавшая когда-то в его концепции одно из центральных мест, теперь не применяется. При этом, однако, сохраняются отрицательные оценки: историк упоминает о санкюлотском и якобинском экстремизме. Что же касается непосредственно самой якобинской диктатуры, то Фюре считает, что с этого времени Революция перестает быть средством установления новых порядков с помощью законов, а существует ради самой себя. Неблагоприятный ход дел связывается, преимущественно, с военными поражениями(20). Вообще, у Фюре война становится неотъемлемой частью Революции. По его мнению, продолжая войну, революционные партии подготовили собственное падение. Победы сделали гильотину и диктатуру ненужными, привели к краху Робеспьера и его соратников.

Интересно, что в данном исследовании лидер либералов отказывается от обычных для его работ аналогий между якобинизмом и коммунизмом во Французской и Русской революциях. Ряд последних статей Ф. Фюре касается якобинской диктатуры и различных аспектов ее политики. Он повторяет тезис о вере якобинцев во всесилие политики и их волюнтаризме(21).

С оторванностью якобинской идеологии от реальной жизни он связывает и особенности террора(22). Фюре указывает на парадокс: летом 1793 года активность Революционного трибунала была минимальной, в то время , как военное положение Республики было необычайно сложным. Зато жестокие репрессии обрушились на то время , когда опасность миновала.

При изучении продовольственного курса якобинцев Фюре акцентрирует внимание на его недостатком, связывая их с эгалитаризмом вождей и их стремлением " превзойти Революцию, пытаясь распространить принципы равенства на реальные условия жизни людей "(23). Во многом это вызвано и исключением Фюре якобинского периода из общего контекста Революции. Как и в других работах, он противопоставляет период якобинской диктатуры началу революционного переворота. "Либералы прославляют 1789 год, оспаривают или сожалеют о 1793, или, что ведет к тому же, дорожат итогом Революции, а не ее ходом"(24).

В заключение можно сказать, что для Ф. Фюре стало традицией при сохранении в главном прежних взглядов, видоизменять, порой существенно, саму концепцию Французской революции. Если в "Революции" и в "Постижении…" присутствует масса категоричных суждений, то в дальнейшем они теряют свою эмоциональную окраску. Им на смену приходят взвешенные, обоснованные выводы.

Интересны также историографические аспекты работ Фюре. Подробный анализ, сравнения, полемика с известными историками, придают его работам ценность аналитического исследования. Надо заметить, что критикует автор своих оппонентов со свойственной французской школе элегантностью, без прямолинейного догматизма и с соблюдением всех литературных приличий.

В целом, исследования Ф. Фюре о Французской революции занимают значительное место в современной историографии.