Великая французская революция » Робеспьер » Робеспьер М. Выступления и речи (5 февраля -17 ноября 1794 г.)

Робеспьер М. Выступления и речи (5 февраля -17 ноября 1794 г.)

Максимилиан Робеспьер
Выступления и речи


Публикуется по изданию: Максимилиан Робеспьер.
Избранные произведения. М.: Наука, 1965. т. 3. с. 106-156.

О ПРИНЦИПАХ ПОЛИТИЧЕСКОЙ МОРАЛИ

Доклад в Конвенте 5 февраля 1794 г. - 17 плювиоза II года республики(156)

Граждане, представители народа, мы некоторое время тому назад изложили принципы нашей внешней политики, теперь мы разъясним принципы нашей внутренней политики.

После того, как в течение долгого времени представители французского народа действовали по воле случая и как бы были увлечены движением противоположных клик, они, наконец, показали определенный характер и определенное правление. Внезапное изменение судьбы нации объявило Европе о происшедшем возрождении национального представительства. Но надо сознаться, что до этого самого момента нами руководили, в столь бурных обстоятельствах, скорее любовь к добру и понимание нужд отечества, чем какая-нибудь ясная теория и точные правила поведения, которые мы даже не имели времени наметить.

Настало время ясно определить цель революции и предел, к которому мы хотим прийти; настало время отдать себе самим отчет и в препятствиях, отдаляющих нас от него, и в средствах, которые мы должны принять, чтобы достигнуть его. Это простая и важная мысль, которая, видимо, никогда не была отмечена. И как осмелилось бы подлое и развращенное правительство осуществить ее? Какой-нибудь король какой-нибудь высокомерный сенат, Цезарь, Кромвель прежде всего покрывали свои планы религиозной завесой, входили в сделку со всеми пороками, льстили всем партиям, уничтожали партию честных людей, угнетали или обманывали народ для того, чтобы достигнуть цели их коварного честолюбия. Если бы нам не надо было осуществить великую задачу, если бы речь шла здесь только об интересах какой-нибудь клики или новой аристократии, мы могли бы поверить, подобно тому, как этому верят скорее даже невежественные, чем испорченные писатели, что план французской революции был буквально начертан в книгах Тацита и Макиавелли, и могли бы находить описание обязанностей представителей народа в истории Августа, Тиберия, Веспасиана(157) или даже в истории некоторых французских законодателей, ибо некоторыми нюансами в отношении коварства и жестокости все тираны похожи друг на друга.

Что касается нас, то мы теперь посвятили вселенную в ваши политические тайны для того, чтобы все друзья родины могли объединиться по зову разума и в интересах общества и для того, чтобы французская нация и ее представители были бы уважаемы во всех странах мира, где могли бы стать известными их истинные принципы; для того, чтобы интриганы, которые стремятся заменить других интриганов, были бы судимы по верным и понятным правилам.

Надо задолго принять предосторожности и переложить судьбу свободы в руки правды, которая вечна, а не в руки людей, которые смертны; таким образом, если правительство забывает интересы народа или если они попадают в руки развращенных людей, согласно естественному течению вещей, свет признанных принципов освещает их измены и пусть новая клика падет при одной лишь мысли о преступлении.

Счастлив народ, достигший этого состояния! Ибо какие бы новые удары ни уготовили ему, порядок вещей, при котором общественный разум является гарантией свободы, предоставит ему много средств для предотвращения этих ударов! Какова цель, к которой мы стремимся? Это мирное пользование свободой и равенством, господство той вечной справедливости, законы которой высечены не на мраморе и не на камне, а в сердцах всех людей, даже в сердце раба, который забыл о них, и в сердце тирана, который их отрицает.

Мы хотим иметь такой порядок вещей, при котором все низкие и жестокие страсти были бы обузданы, а все благодетельные и великодушные страсти были бы пробуждены законами; при котором тщеславие выражалось бы в стремлении послужить родине; при котором различия рождали бы только равенство; при котором гражданин был бы подчинен магистрату, магистрат - народу, народ - справедливости; при котором родина обеспечила бы благоденствие каждой личности, а каждая личность гордо пользовалась бы процветанием и славой родины; при котором все души возвышались бы постоянным общением с республиканскими чувствами и потребностью заслужить уважение великого народа; при котором искусства являются украшением свободы, облагораживающей их, а торговля - источником богатства народа, а не только чудовищной роскошью нескольких семей.

Мы хотим заменить в нашей стране эгоизм нравственностью, честь честностью, обычаи принципами, благопристойность обязанностями, тиранию моды господством разума, презрение к несчастью презрением к пороку, наглость гордостью, тщеславие величием души, любовь к деньгам любовью к славе, хорошую компанию хорошими людьми, интригу заслугой, остроумие талантом, блеск правдой, скуку сладострастия очарованием счастья, убожество великих величием человека, любезный, легкомысленный и несчастный народ народом великодушным, сильным, счастливым, т. е. все пороки и все нелепости монархии заменить всеми добродетелями и чудесами республики.

Одним словом, мы хотим выполнить веления природы и осуществить судьбы человечества, сдержать обещания философии, отпустить грехи провидению за длительное господство преступления и тирании. Пусть Франция, известная когда-то среди рабских стран, затмевавшая славу всех существовавших свободных народов, становится примером для наций, ужасом для угнетателей, утешением для угнетенных, украшением вселенной и пусть, скрепив нашей кровью наше дело, мы смогли бы увидеть сияние зари всеобщего счастья!.. В этом наше честолюбие, в этом наша цель.

Какого рода правительство может осуществить эти чудеса? Только демократическое или республиканское - эти два слова синонимы, несмотря на заблуждение вульгарного языка, ибо аристократия это правление, не являющееся в большей степени республикой, чем монархией. Демократия это не государство, где, постоянно собираясь вместе, народ управляет сам всеми общественными делами, еще менее того это государство, где сотни тысяч клик отдельными поспешными и противоречивыми мерами решали бы судьбу всего общества: такого государства никогда не существовало и если бы оно существовало, оно привело бы народ к деспотизму.

Демократия это государство, где суверенный народ, руководимый законами, созданными им самим, делает сам то, что он может хорошо сделать, и делает через своих представителей то, что он сам не может сделать.

Следовательно, вы должны искать правила для вашего политического образа действий в принципах демократического правительства. Но для того, чтобы основать и укрепить среди нас демократию, для того, чтобы прийти к мирному господству конституционных законов, надо окончить войну свободы против тирании и с успехом пережить революционные бури: такова цель революционной системы, которую вы организовали. Вы должны, следовательно, еще сообразоваться в своем поведении с бурными обстоятельствами, в которых находится республика, и в результате план вашего правления должен быть проникнут духом революционного правления в соединении с благородными принципами демократии.

Итак, каков основной демократический или народный принцип правления, т. е. какова важнейшая движущая сила, которая поддерживает его? Это добродетель; я говорю об общественной добродетели, которая произвела столько чудес в Греции и Риме и которая должна произвести еще более удивительные чудеса в республиканской Франции; я говорю о той добродетели, которая является не чем иным, как любовью к родине и ее законам!

Но так как сущностью республики или демократии является равенство, из этого следует, что любовь к родине обязательно включает и любовь к равенству.

Верно то, что это великое чувство предполагает предпочтение общественному интересу всех частных интересов. Отсюда проистекает то, что любовь к родине или предполагает или производит все добродетели. Ведь что представляют собой добродетели, как не силу души, способную на эти жертвы? И как сможет, например, раб скупости или тщеславия принести своего идола в жертву отечеству?

Добродетель это не только душа демократии, но она может существовать только при этом образе правления. В монархии я знаю лишь одну личность, которая может любить отечество и которой для этого нет надобности в добродетели, - это монарх. Смысл этого в том, что из всех жителей его государства один только монарх имеет отечество. Разве он не суверен по крайней мере фактически? Разве не занимает он место народа? И что такое родина, разве это не страна, где ты гражданин и где ты представляешь верховную власть?

Одним из следствий этого принципа является то, что в государствах аристократии слово отечество имеет какое-то значение только для патрицианских семей, завладевших суверенной властью.

Только в демократии государство действительно является родиной всех лиц, составляющих его, и где оно может насчитывать столько защитников, заинтересованных в его деле, сколько оно включает граждан. Таков источник превосходства свободных народов над другими народами. Если Афины и Спарта одержали победу над тиранами Азии, а Швейцария над тиранами Испании и Австрии, то для этого не надо искать другой причины.

Но французы это первый народ в мире, который установил действительную демократию, призвав всех людей к равенству и к использованию полноты прав гражданина. В этом, по моему мнению, истинная причина, почему все тираны, объединенные в лигу против республики, будут побеждены.

Начиная с этого времени мы можем из изложенных принципов извлечь важные последствия.

Поскольку душой республики являются добродетель, равенство и ваша цель состоит в том, чтобы основать и укреплять республику, поэтому следует в вашем политическом поведении прежде всего направить ваши действия на сохранение равенства и на развитие добродетели, ибо первой заботой законодателя должно быть укрепление принципа управления. Таким образом все то, что вызывает любовь к родине, очищает нравы, возвышает души, направляет страсти человеческого сердца к общественным интересам, - должно быть принято и установлено вами. Все то, что сосредоточивается в гнусном слове личное, возбуждает пристрастие к мелким делам и презрение к крупным, должно быть отброшено или подавлено вами. В системе французской революции то, что является безнравственным и неблагоразумным, то, что является развращающим, - все это контрреволюционно. Слабость, пороки, предрассудки - это путь королевской власти. Находясь слишком часто под давлением груза наших старых привычек и незаметной склонности к человеческой слабости, увлеченные ложными идеями и трусливыми чувствами, мы должны меньше защищаться от избытка энергии, чем от избытка слабости. Быть может, наибольшая опасность, которой мы должны избегать, - это не пылкое усердие, а скорее отвращение к добру и страх перед нашей собственной смелостью. Непрестанно подымайте выше священное орудие республиканского правления и не дайте ему пасть. Мне нет нужды говорить, что я не хочу здесь оправдать какое-либо злоупотребление; злоупотребляют самыми святыми принципами, и от мудрости правительства зависит, когда надо считаться с обстоятельствами, когда ловить момент, какие выбирать средства. Ведь способ, каким подготовляют свершение больших дел, - это существенная часть таланта, с каким выполняются эти дела, так же как сама мудрость есть часть добродетели.

Мы не собираемся придать французской республике форму спартанской республики, мы не хотим придать ей ни монастырскую строгость, ни монастырскую развращенность. Мы представили вам во всей его чистоте моральный и благоразумный принцип народного правления. У вас, следовательно, есть компас, который может направлять вас среди бурь всякого рода страстей и среди вихря интриг, окружающих вас; у вас есть пробный камень, которым вы можете проверить все ваши законы, все сделанные вам предложения. Постоянно сравнивая их с этим принципом, вы отныне можете избежать опасности, обычной для больших собраний, опасности, происходящей от неожиданностей и поспешных мер, не связанных между собой и противоречивых. Вы сможете придать вашим действиям единство, мудрость и достоинство, которые должны возвестить представители первого в мире народа.

Нет нужды подробно описывать, каковы будут последствия принципа демократии; этот простой и плодотворный принцип сам по себе заслуживает быть развитым.

Республиканская добродетель может быть рассматриваема в отношении народа и в отношении правительства; она нужна в одном и другом отношениях. Если правительство лишено этой добродетели, она остается как ресурс в народе, но когда сам народ развращен, свобода уже погибла.

К счастью, добродетель, наперекор предрассудкам аристократии, естественна народу. Нация действительно развращена, если она постепенно теряет свой характер и свою свободу, переходит от демократии к аристократии или монархии. Это упадок, который приведет к смерти политического тела. Когда после четырехсот лет славы скупость изгнала. наконец, из Спарты нравственность и законы Ликурга, напрасно погиб Агис, взывая к ним вновь! Демосфен мог сколько угодно громить Филиппа, Филипп находил в пороках вырождающихся Афин более красноречивых адвокатов, чем Демосфен! Есть еще в Афинах население, более многочисленное, чем во времена Мильтиада(158) и Аристида, но нет больше афинян. Какое значение имеет убийство Брутом тирана! Тирания еще живет в сердцах, а Рим существует только в Бруте.

Но когда громадными усилиями смелости и разума парод разбивает цепи деспотизма, чтобы превратить их в трофеи свободы; когда силой своего морального характера он освобождается из рук смерти для того. чтобы вернуть себе всю силу юности, когда то гордый, то чувствительный. то смелый, то мягкий, он не останавливается ни перед неприступными крепостными стенами, ни перед бесчисленными армиями тиранов, вооруженных против него, и когда он невольно останавливается перед образом закона, если после этого он не достигнет быстро высоты своей судьбы, это будет лишь по вине тех, кто управляет им.

К тому же, надо сказать, что в известном смысле народу не надо обладать большой добродетелью, чтобы любить справедливость и равенство: ему достаточно любить самого себя.

Но высшее должностное лицо обязано принести в жертву свои интересы интересам народа, и высокомерие власти - равенству. Надо, чтобы закон властно говорил тому, кто является его органом; надо самому правительству действовать так, чтобы все партии были в гармонии с ним. Если существуют представительные органы, первичная власть, установленная народом, она должна непрестанно следить за всеми общественными служащими и обуздывать их. Но кто обуздает ее, если не ее собственная добродетель? Чем выше стоит этот источник общественного порядка, тем он должен быть чище; надо, следовательно, чтобы представительные органы сами начали подчинять все свои частные страсти общей страсти к общественному благу. Счастливы те представители, чья слава и собственные интересы связывают их так же, как и их обязанности, с делом свободы!

Извлечем из этого великую истину: народное правительство по своему характеру должно верить в народ и быть строгим к себе.

На этом мы ограничили бы развитие нашей теории, если бы вам надо было лишь спокойно управлять республиканским кораблем; но буря бушует и состояние революции, в котором вы находитесь, предписывает вам другую задачу.

Большая чистота базы французской революции, сама возвышенная цель ее создают нашу силу и нашу слабость. Нашу силу потому, что это дает нам превосходство правды над ложью и права общественных интересов над частными интересами; нашу слабость потому, что революция объединяет против нас всех порочных людей, всех тех, кто втайне мечтает ограбить народ, всех, кто хочет ограбить безнаказанно, и тех, кто оттолкнул свободу как личное бедствие, и тех, кто воспринял революцию как занятие, а республику как добычу. Отсюда отступничество стольких тщеславных и корыстных людей, покинувших нас на дороге, как только мы вступили на нее. Они и не пошли с нами, чтобы достигнуть одной и той же цели. Можно сказать, что два противоположных духа, спорящие за власть над природой, борются в эту великую эпоху человеческой истории для того, чтобы навсегда определить судьбы мира, а Франция является ареной этой ужасной борьбы. Вне нашей страны все тираны окружают вас; внутри нее друзья тиранов составляют заговоры; они будут составлять заговоры до тех пор, пока у преступления не будет похищена надежда. Необходимо подавить внутренних и внешних врагов республики или погибнуть вместе с нею; итак, в этом положении главным правилом вашей политики должно быть управление народом посредством разума, а врагов народа надо держать в страхе.

Если движущей силой народного правительства в период мира должна быть добродетель, то движущей силой народного правительства в революционный период должны быть одновременно добродетель и террор - добродетель, без которой террор пагубен, террор, без которого добродетель бессильна. Террор - это ничто иное, как быстрая, строгая, непреклонная справедливость, она, следовательно, является эманацией добродетели; он не столько частный принцип, как следствие общего принципа демократии, используемого при наиболее неотложных нуждах отечества. Говорят, что террор это сила деспотического правительства. Разве ваше правительство похоже на деспотизм? Да, подобно тому, как меч, сверкающий в руках героев свободы, похож на меч, которым вооружены сателлиты тирании. То, что деспот управляет своими забитыми подданными террором, он прав как деспот; подавите врагов свободы террором и вы будете правы как основатели республики. Революционное правление - это деспотизм свободы против тирания. Разве сила создана для того, чтобы потворствовать преступлению, а не для того, чтобы нанести удар высокомерию?

Природа предписывает каждому живому существу закон самосохранения. Для того, чтобы господствовать, преступление губит невинность, а невинность всеми силами вырывается из сетей преступления. Пусть тирания царствует хотя бы один день - на другой день не останется в живых ни одного патриота. До каких же пор ярость деспотов будет называться справедливостью, а справедливость народа варварством или мятежом? Какую нежность питают к угнетателям и как неумолимы к угнетенным! Совершенно естественно одно: кто не питает ненависти к преступлению, тот но может любить добродетель.

Между тем необходимо, чтобы тот или другой погиб. Снисхождение роялистам! - кричат некоторые люди, - пощаду злодеям!.. Нет! Милость невинности, милость слабым, милость несчастным, милость человечеству!

Общество обязано покровительствовать только мирным гражданам, а в республике нет граждан, кроме республиканцев. Роялисты, заговорщики - это лишь иностранцы для нее, или вернее - враги. Разве эта ужасная война, которую свобода ведет против тирании, делима? Враги внутри страны не являются разве союзниками внешних врагов? Убийцы, разрывающие родину изнутри, интриганы, покупающие совесть доверенных народа, предатели, которые продают ее, наемные пасквилянты, подкупленные для того, чтобы обесчестить дело народа, чтобы убить общественную добродетель, чтобы разжечь пламя гражданских раздоров и подготовить политическую контрреволюцию посредством моральной контрреволюции, - разве все эти люди менее виновны или менее опасны, чем тираны, которым они служат? Все отцеубийцы, вступающиеся за злодеев против карающего меча национальной справедливости, сродни тем, кто бросался между сателлитами тиранов и штыками наших солдат; все порывы их ложной чувствительности кажутся мне лишь вздохами об Англии и Австрии. Кто же растрогал их? Двести тысяч героев, лучшие люди нации, которых враги свободы скосили своим оружием, или королевские, или федералистские убийцы своими кинжалами? Нет, это были лишь плебеи, патриоты!.. Чтобы заслужить право на их нежность, на их интерес, надо быть, по крайней мере, вдовой генерала, который двадцать раз изменял родине; чтобы снискать их снисхождение, надо доказать, что вы принесли в жертву десять тысяч французов, подобно римскому генералу, который для того, чтобы одержать победу, должен был убить десять тысяч врагов.

Хладнокровно слушают рассказ об ужасах, совершенных тиранами против защитников свободы, о наших страшно изувеченных женах, о наших детях, убитых на груди матерей, наших пленных, умиравших в ужасных мучениях с трогательным и величественным героизмом; называют ужасной бойней слишком медлительное наказание нескольких чудовищ, напившихся чистейшей крови родины!

Терпеливо переносят нищету благородных гражданок, пожертвовавших во имя самого прекрасного дела своих братьев, детей, своих мужей; и расточают самые великодушные утешения женам заговорщиков; принято, что они могут безнаказанно подкупать правосудие, защищать в суде дело своих близких и их соучастников против свободы; из них сделали почти привилегированную корпорацию, кредиторов и пенсионеров народа.

С каким добродушием мы еще даем себя обманывать словами! Как еще управляют нами аристократия и модерантизм своими убийственными максимами!

Аристократия лучше защищается своими интригами, чем патриотизм своими услугами. Хотят управлять революцией дворцовыми хитросплетениями; заговорщиков против республики судят так же, как обвиняемых в процессе между частными лицами. Тирания существует, а свобода защищается; и заговорщиков судят на основе кодекса законов, составленного ими самими.

Когда дело касается спасения отечества, показания всей вселенной не могут заменить доказательство, основанное на свидетельском показании, так же как сама очевидность не может заменить дословное доказательство.

Медлительность судебного разбирательства равносильна безнаказанности; сомнение в возможности наказания ободряет всех преступников и тем не менее жалуются на суровость правосудия, жалуются на лишение свободы врагов республики! Ищут себе примеры в истории тиранов потому, что их не хотят искать в истории народов, ни черпать их из духа свободы, которой угрожает опасность. В Риме, когда консул(159) обнаружил заговор и тотчас же подавил его, умертвив сообщников Катилины, он был обвинен в нарушении формальностей... Кем? Честолюбивым Цезарем, который хотел увеличить свою партию бандой заговорщиков, Пизоном, Клодием и всеми дурными гражданами, которые сами боялись добродетели истинного римлянина и строгости законов.

Наказать притеснителей человечества - это милосердие; простить их - это варварство. Суровость тиранов имеет принципом только суровость, суровость республиканского правительства благодетельна.

Горе тому, кто осмелится направить террор на народ, он должен относиться только к его врагам! Горе тому, кто, смешивая неизбежные ошибки гражданской доблести с преднамеренными ошибками предателей или с посягательствами заговорщиков, оставляет опасного интригана и преследует мирного гражданина! Да погибнет злодей, осмеливающийся злоупотреблять священным именем свободы или страшным оружием, которое она доверила ему, и понесет траур или смерть в сердца патриотов! Существовало такое злоупотребление, в этом нечего сомневаться, но оно было, несомненно, преувеличено аристократией. Но если бы во всей республике существовал только один добродетельный человек, преследуемый врагами свободы, долгом правительства было бы с тревогой разыскать его и сильно отомстить за него.

Надо ли из этих преследований патриотов, вызванных лицемерным усердием контрреволюционеров, сделать вывод, что следует возвратить свободу контрреволюционерам и отказаться от строгости?(160) Эти новые преступления аристократии лишь доказывают, что она необходима. О чем говорит дерзость наших врагов, если не о слабости, с какой их преследовали! В значительной степени она обязана той доктрине об ослаблении напряжения, которую в последнее время проповедовали для того, чтобы придать бодрости аристократам. Если бы вы прислушались к их советам, ваши враги достигли бы своей цели и из ваших собственных рук они получили бы награду за последнее свое преступление.

Как легкомысленно было бы считать некоторые победы, одержанные патриотизмом, концом всех наших опасностей! Взгляните на наше истинное положение и вы увидите, что бдительность и энергия вам более необходимы теперь, чем когда-либо. Глухое недоброжелательство противодействует повсюду мероприятиям правительства, роковое влияние иностранных дворов становится все более скрытым, но не менее активным и не менее губительным; устрашенные преступники все с большей ловкостью скрывают свои дела.

Внутренние враги французского народа разделились на две враждебные партии, как на два отряда армии. Они двигаются под знаменами различных цветов и по разным дорогам, но они двигаются к одной и той же цели: эта цель - дезорганизация народного правительства, гибель Конвента, т. е. торжество тирании. Одна из этих двух партий толкает нас к слабости, другая - к крайним мерам; одна хочет превратить свободу в вакханку, другая - в проститутку.

Второстепенные интриганы, часто даже честные, но заблуждающиеся граждане, примыкают то к одной, то к другой из этих партий; но вожди их поддерживают дело монархов или аристократии и всегда объединяются против патриотов. Мошенники, даже когда они воюют друг с другом, меньше ненавидят друг друга, чем честных людей. Родина - их добыча: они грызутся за дележ ее, но объединяются против тех, кто ее защищает.

Одним из них дали название умеренных; другим дали название ультрареволюционеров, второе, быть может, более остроумное, чем правильное. Это название, ни в коем случае не применимое к искренним людям, рвение которых или невежество может увести их за пределы здоровой политики революции, не характеризует в точности вероломных людей, подкупаемых тиранией для того, чтобы опорочить священные принципы пашей революции путем ложного или пагубного применения их.

Лжереволюционер, быть может, чаще бывает по эту сторону революции, чем по ту; он умеренный, или он безрассудный патриот, смотря по обстоятельствам. В прусских, английских, австрийских и даже московских комитетах решают то, что он будет думать завтра. Он сопротивляется энергичным мерам и преувеличивает их, когда не может помешать их выполнению. Суровый к невинности, он снисходителен к преступлению; даже осуждая виновных, недостаточно богатых, чтобы купить его молчание, и недостаточно важных, чтобы заслужить его усердие, он остерегается скомпрометировать себя защитой оклеветанной добродетели. Раскрывая иногда уже раскрытые заговоры, срывая маски с уже разоблаченных и даже обезглавленных предателей, он превозносит живых и еще пользующихся доверием предателей, он постоянно стремится подладиться к существующему в данный момент мнению, но не менее старается никогда не объяснить его, а главное никогда не противоречить ему. Он всегда готов принять смелые меры, только бы они имели много неудобств; клевещет на те меры, которые имеют только преимущества, или вносит к ним поправки, могущие сделать эти меры вредными. Он говорит правду сдержанно, ровно на столько, чтобы получить право безнаказанно лгать; он делает добро по каплям я льет зло потоками, он полон огня к ничего не значащим большим решениям и более равнодушен к тем, которые могут оказать честь делу народа и спасти родину. Обращая большое внимание на формальные проявления патриотизма, он подобно ханжам, врагом которых себя заявляет, сильно привержен к внешним действиям, и скорее оденет сотню красных колпаков, чем сделает одно доброе дело.

Какое различие находите вы между этими людьми и вашими умеренными? Это слуги одного и того же хозяина, или, если вы хотите, соучастники, которые делают вид, что они ссорятся для того, чтобы лучше скрыть свои преступления. Судите их не по различию их речей, но по одним и тем же результатам. Тот, кто нападает на Национальный конвент в безумных речах, и тот, кто обманывает его, чтобы опорочить его, разве не согласны они между собой? Также, тот, кто несправедливыми строгостями заставляет патриотов дрожать за себя самих, взывает к амнистии аристократов и изменников. Тот, кто призывает Францию к завоеванию мира, не имеет иной цели, как призвать тиранов к завоеванию Франции. Лицемерный иностранец(161), который в течение пяти лет провозглашает Париж столицей земного шара, произносит на другом жаргоне проклятия подлых федералистов, обрекших Париж на разрушение. Проповедовать атеизм - это лишь способ оправдать суеверия и обвинить философию, а война, объявленная божеству, лишь отвлекает внимание в пользу королевской власти(162).

Какой другой метод остается для борьбы со свободой? Станут ли по примеру главных поборников аристократии восхвалять мягкость рабства и благодеяния монархии, необычайные таланты и несравненные добродетели королей?

Станут ли провозглашать суетность прав человека и принципов вечной справедливости?

Станут ли откапывать дворянство и духовенство или требовать незыблемых прав крупной буржуазии для ее наследников?

Нет, гораздо удобнее надеть маску патриотизма, исказить наглыми пародиями величественную драму революции, опорочить дело свободы лицемерной сдержанностью или притворными экстравагантностями.

Аристократия образует свои народные общества; контрреволюционное высокомерие прячет под лохмотьями свои заговоры и свои кинжалы; фанатизм разрушает свои собственные алтари; роялизм воспевает победы республики; дворянство, подавленное воспоминаниями, нежно обнимает равенство с тем, чтобы удушить его; тирания, обагренная кровью защитников свободы, бросает цветы на их могилы. Если не все сердца изменились, зато сколько лиц надели маски! Сколько изменников вмешиваются в наши дела для того только, чтобы погубить их!

Не хотите ли вы испытать их? Попросите у них вместо клятв и громовых речей, оказать вам реальные услуги.

Если надо действовать, они будут разглагольствовать; если надо обсудить какой-нибудь вопрос, они хотят начать действовать; в мирные времена они сопротивляются любому полезному изменению; в бурные времена они будут говорить, что надо все переделать для того, чтобы все привести в расстройство; если вы хотите обуздать мятежников, они вам напомнят о милосердии Цезаря; если вы хотите вырвать патриотов от преследования, они напомнят вам пример твердости Брута. Они вспоминают о ком-либо, кто проявил себя благородным в служении республике, но не вспоминают о нем, как только он изменил ей. Если мир полезен, они выставляют напоказ пальмы победы; если необходимо вести войну, они восхваляют сладость мира; надо ли защищать страну, они хотят идти покарать тиранов за горами и морями; если надо вернуть наши крепости, они хотят взять приступом церкви и штурмовать небо; они забывают про австрийцев и воюют с набожными людьми. Нужно ли опереться в нашем деле на верность наших союзников, они станут разглагольствовать против правительств всего мира и предложат вам привлечь к суду самого. Великого могола(163); если народ отправляется в Капитолий благодарить богов за его победы, они напевают печальные песни о наших прошлых неудачах; если надо получить от них новости, они сеют среди нас ненависть, раздоры, преследования и вызывают упадок духа. Если надо осуществить суверенитет народа и сосредоточить его силы в твердом и уважаемом правительстве, они находят, что принципы правительства оскорбляют суверенитет народа; если надо потребовать прав народа, притесняемого правительством, они только и говорят об уважении к законам и о послушании к установленным властям.

Они нашли превосходное средство способствовать усилиям республиканского правительства - это дезорганизовать его, опозорить его, бороться с патриотами, помогавшими нам достигнуть успехов.

Если вы стараетесь найти средства для снабжения продовольствием наших армий, если вы урываете его у тех, кто от скупости и страха ограничивает его, они стонут насчет нищеты народа и кричат о голоде. Желание предупредить зло является для них всегда мотивом усилить его. На севере зарезали кур под предлогом, что куры поедают зерно, и нас лишили яиц. На юге стоял вопрос об уничтожении тутовых и апельсиновых деревьев под предлогом, что шелк это предмет роскоши, а апельсины это излишество.

Вы никогда не могли бы придумать некоторые злоупотребления, какие совершали лицемерные контрреволюционеры для того, чтобы обесчестить дело революции. Поверите ли вы, что в местностях, где суеверия имеют наибольшую власть, они не только облагали чрезмерными налогами выполнение всех форм религиозного культа, что могло бы вызвать отвращение к ним, но они еще вселили страх среди людей, распространив слух о том, что все дети моложе десяти лет и все старики старше семидесяти лет будут убиты? Поверите ли вы, что этот слух был распространен, в частности, в бывшей Бретани и в департаментах Рейна и Мозеля? Это одно из преступлений, вменяемых бывшему общественному обвинителю Уголовного трибунала Страсбурга(164). Сумасбродства тирании этого человека делают правдоподобными все, что рассказывают о Калигуле и Гелиогабале(165); но трудно поверить в них даже имея на то доказательства. Он довел свое исступление до того, что привлек принудительным путем женщин и использовал их для себя; уверяют, что он употребил этот метод и для того, чтобы жениться.

Откуда вылезла эта толпа иностранцев, священников, дворян, интриганов всякого рода, сразу рассеявшаяся по всей республике и выполняющая под именем философии контрреволюционный план, который можно было остановить только силой общественного разума? Убийственная концепция, достойная иностранных дворов, объединенных в лигу против свободы, и коррупции всех внутренних врагов республики.

Вот каким образом к беспрерывным чудесам, производимым добродетелью великого народа, интрига всегда примешивает подлость преступных козней, подлость, выполняемую по повелению тиранов и из которой они затем составляют предмет своих нелепых манифестов с целью удержать невежественные народы в грязи позора и в цепях рабства.

Какое значение имеют для свободы преступления ее врагов? Если проплывшее облако заволокло солнце, разве от этого оно перестает быть светилом, оживляющим природу? Грязная пена, которую океан выбрасывает на свои берега, делает его менее внушительным?

В руках вероломных людей все лекарства от наших зол становятся ядом; все, что вы можете сделать, все, что вы можете сказать, они обратят против вас, даже истины, которые мы сейчас развили. Так, например, после того как они разбросали семена гражданской войны своими сильными нападками на религиозные предрассудки, они будут стремиться вооружить фанатизм и аристократию теми самыми мерами, которыми здравая политика предписала вам действовать в пользу свободы культов. Если бы вы предоставили свободу заговорщикам, они привели бы рано или поздно к ужасной и всеобщей реакции; если вы их задержите, они постараются извлечь из этого выгоду, убеждая всех, что вы покровительствуете священникам и умеренным.

Вам не следует удивляться, если авторами этой системы являются священники, которые особенно смело проповедуют свое шарлатанство.

Если патриоты в своем бескорыстном, но необдуманном рвении кое-где оказались обманутыми их интригами, они бросят упрек патриотам; ибо первым пунктом их макиавеллистской доктрины является погубить республику, погубив республиканцев, подобно тому, как покоряют страну, уничтожив армии, защищающие ее. Отсюда можно определить их любимый принцип, который сводится к тому, что надо ни во что не ставить людей; это правило роялистского происхождения, означающее, что надо отказаться в их пользу от всех друзей свободы.

Следует отметить, что судьба людей, стремящихся только к общественному благу, делает их жертвами тех, кто думает о себе. Это происходит по двум причинам: первая состоит в том, что интриганы в своих нападках используют пороки старого режима, а патриоты защищаются с помощью добродетелей нового режима.

Такое внутреннее положение страны должно казаться достойным всего вашего внимания, в особенности если вы подумаете, что вы одновременно должны бороться с тиранами Европы, содержать сто тысяч человек, стоящих под ружьем, и что правительство вынуждено постоянно исправлять при помощи энергии и бдительности все зло, которое бесчисленное множество наших врагов причинило нам в течение пяти лет.

Какие средства могут исцелить это зло? Мы не знаем иного средства, кроме развития общей для всей республики добродетели.

Демократия погибает от двух крайностей: от аристократизма правящих лиц или от презрения народа к властям, которые он сам установил, презрения, побуждающего каждую группу, каждую личность использовать в своих интересах общественную власть. Это создает крайний беспорядок и приводит к упадку духа у народа или к единоличной власти.

У умеренных и лжереволюционеров двойная задача: заставлять нас постоянно метаться между этими подводными рифами.

Но представители народа могут избежать обе эти опасности, так как от правительства зависит быть справедливым и мудрым, а при таком характере его действий оно может быть уверенным в доверии народа.

Совершенно верно, что целью всех наших врагов является роспуск Конвента; верно то, что тиран Великобритании и его союзники обещают своим парламентам и своим подданным лишить вас энергии и общественного доверия, которое вы заслужили, и что это главная инструкция, данная ими всем эмиссарам.

Но истиной, которая в политике считается избитой, является то, что облеченные довернем великого народа органы сами только могут погубить себя; ваши враги знают это; поэтому не сомневайтесь, что они в особенности стараются возбудить среди вас всякого рода страсти, способствующие их зловещим замыслам.

Что они могут сделать национальному представительству, если им не удастся уличить его в неблагоразумных актах, которые смогут дать им предлог для их преступных речей? Они, поэтому, неизбежно должны иметь агентов двух родов: одних, которые будут стремиться опозорить Конвент в своих речах, других в самом Конвенте, которые будут стараться обмануть его, чтобы скомпрометировать его славу и интересы республики.

Для того, чтобы с успехом атаковать его, полезно было начать войну против представителей в департаментах, оправдавших ваше доверие, и против Комитета общественного спасения. На них нападали также люди, которые, казалось, боролись друг с другом.

Что лучшего могли они сделать, чем парализовать правительство Конвента и уничтожить все его ресурсы в момент, который должен решить судьбу республики и тиранов?

Мы далеки от мысли, что среди нас еще существует хотя бы один человек, настолько подлый, что он хочет служить делу тиранов! Но еще дальше от нас мысль о преступлении, которое нам не простили бы, если бы мы обманули Конвент и изменили французскому народу преступным молчанием! Счастье свободного народа в том, что правда, являющаяся бичом деспотов, всегда составляет его силу и его спасение. Действительно, для нашей свободы существует опасность, быть может, единственная серьезная опасность, которой она может подвергнуться; этой опасностью является существовавший план объединить всех врагов республики, вызвать дух клики, преследовать патриотов, лишить бодрости духа и погубить верных агентов республиканского правительства, лишить общественное обслуживание наиболее существенных частей его. Захотели обмануть Конвент в отношении людей и их дел; ввести его в заблуждение по поводу причин злоупотреблений, которые преувеличивали, чтобы сделать их непоправимыми; старались вселить в него ложный страх с тем, чтобы сбить его с толку или парализовать его; стремятся разъединить его. В особенности старались разъединить представителей, посланных в департаменты и Комитет общественного спасения; подстрекали первых противодействовать мерам центральной власти, чтобы внести беспорядок и замешательство; хотели, чтобы по возвращении они были озлоблены и без своего ведома стали бы орудием их интриги. Иностранцы используют все страсти, вплоть до чрезмерного патриотизма.

Сначала было принято решение идти прямо к цели, оклеветав Комитет общественного спасения, в то время открыто льстили себя надеждой, что он падет под грузом своих тягостных функций; но победа и судьба французского народа защитили его. С этого времени решили восхвалять его, парализуя и уничтожая плоды его трудов. Все туманные речи против необходимых Комитету агентов, все проекты дезорганизации, скрытые под именем реформ, уже отброшенных Конвентом и вновь возобновленных теперь с каким-то странным притворством, готовность превозносить интриганов, которых Комитету общественного спасения пришлось удалить, страх, внушенный добрым гражданам, снисходительность, с которой хвалят заговорщиков, - вся эта система наглости и интриги, главным автором которых является человек, изгнанный из вашей среды, направлена против Национального конвента и стремится осуществить волю всех врагов Франции.

Начиная со времени, когда эта система была возвещена в пасквилях и осуществлена в общественных деяниях, аристократия и роялизм нагло подняли голову, в части республики снова стали преследовать патриотов, национальная власть стала встречать сопротивление, от которого интриганы уже стали отвыкать. Впрочем, если бы эти косвенные нападки имели только то неудобство, что они отнимали внимание и энергию тех, кто нес бремя, которым вы его нагрузили, и слишком часто отвлекали их от серьезных мер общественного спасения для того, чтобы заняться разоблачением опасных интриг, их можно было бы еще рассматривать только как полезную для наших врагов диверсию.

Но успокоимся; здесь святилище правды; здесь сидят основатели республики, мстители человечества, истребители тиранов.

Здесь, для того, чтобы уничтожить злоупотребление, достаточно указать на него. Нам достаточно призвать от имени родины самолюбие или слабости индивидуумов ради чести и славы Национального конвента.

Мы требуем торжественной дискуссии по всем вопросам, беспокоящим Конвент, и по тем, которые могут оказать влияние на ход революции; мы заклинаем его не допустить, чтобы какой-либо частный и скрытый интерес захватил бы здесь власть над общей волей Собрания и над нерушимой мощью разума.

Сегодня мы ограничимся предложением вам закрепить с вашего формального одобрения моральные и политические истины, на которых должны базироваться ваше внутреннее правление и стабильность республики, как вы закрепили принципы вашего поведения в отношении чужеземных народов. Этим путем вы объедините всех добрых граждан, вы отнимете надежду у заговорщиков, вы обезопасите свое движение и приведете в замешательство интриганов и клевещущих на вас монархов; вы вызовете у всех народов уважение к своему делу и к своему характеру.

Дайте же французскому народу новый залог вашего рвения в защиту патриотизма, вашего непререкаемого правосудия к преступникам и вашей преданности к делу народа. Прикажите, чтобы принципы политической морали, которые мы сейчас развили, были провозглашены от вашего имени внутри и вовне республики.



Декрет, принятый Национальным конвентом

"Национальный конвент декретирует, что доклад Комитета общественного спасения будет напечатан, разослан всем властям, народным обществам и армиям, и переведен на все языки".



О ДАНТОНЕ И ЕГО СООБЩНИКАХ.

Речь в Конвенте 31 марта 1794 г. - 11 жерминаля II года республики(204)

Уже давно неизведанное беспокойство царит в этом Собрании; по тому возбуждению, которое вызвали первые слова предпоследнего оратора, действительно легко заметить, что здесь речь шла о чем-то представляющем большой интерес; о том, что важно знать - одержат ли несколько человек верх над интересами родины. Какая же перемена произошла в принципах членов этого Собрания, а главное тех, кто сидит на стороне, почитающей себя бывшим убежищем наиболее смелых защитников свободы? Почему доктрина, которая казалась когда-то преступной и презренной, вновь приводится теперь? Почему предложение, отвергнутое, когда его внес Дантон в отношении Базира, Шабо и Фабра д'Эглантина, было только что принято частью этого Собрания? Почему? Потому что сегодня дело касается того, чтобы удостовериться - одержит ли верх интерес некоторых честолюбивых лицемеров над интересами французского народа. (Аплодисменты.)

Что же! Мы, значит, принесли столько героических жертв, в числе которых надо с прискорбием считать наши суровые действия, мы принесли их лишь для того, чтобы возвратиться под иго нескольких интриганов, стремящихся господствовать?

Какое значение имеют для меня прекрасные речи, восхваления себя и своих друзей! Слишком длительный и мучительный опыт научил нас тому, какое значение мы должны придавать подобным ораторским выражениям. Мы больше не спрашиваем человека и его друзей, что они сделали в такое-то время , в таких-то отдельных обстоятельствах революции, чем они похваляются; мы спрашиваем их, что они сделали в течение всей своей политической карьеры. (Аплодируют.)

Лежандр как будто не знает имен тех, кто арестован, а весь Конвент их знает. Его друг Лакруа входит в число задержанных. Почему он притворяется, что не знает этого? Потому что он знает, что бесстыдно защищать Лакруа. Он говорил о Дантоне потому, что он несомненно думает, что это имя связано с привилегией. Нет, мы не хотим привилегий; нет, мы не хотим идолов! (Аплодируют несколько раз.)

Мы увидим сегодня, сумеет ли Конвент разбить мнимый, давно уже сгнивший идол, или же своим падением он уничтожит Конвент и французский народ. Разве то, что было сказано о Дантоне, не применимо к Бриссо, Петиону, Шабо, самому Эберу и стольким другим, заполнившим Францию шумом своего притворного патриотизма? Какую же привилегию он имеет? Чем Дантон выше своих коллег, выше Шабо, Фабра д'Эглантина, своего друга и своего доверенного лица, горячим защитником которого он был? Чем он выше своих сограждан? Не потому ли, что несколько обманутых личностей и другие, которые не были обмануты, сгруппировались вокруг него, чтобы добиться вслед за ним богатства и власти? Чем больше он обманывал патриотов, доверявших ему, тем больше он должен испытать суровость друзей свободы.

Граждане, настал момент сказать правду. Во всем том, что было сказано, я вижу зловещее предзнаменование гибели свободы и упадка принципов. Кто, на самом деле, эти люди, жертвующие интересами отечества ради своих личных связей, и быть может из-за страха? Кто во время торжества равенства осмеливается делать попытки уничтожить его в этих стенах? Вас хотят заставить бояться злоупотребления властью, той национальной властью, которой вы пользовались и которая находится в руках не только нескольких лиц. Что такое вы сделали, что вы не сделали свободно, что не спасло республику, что не испытала вся Франция? Нас хотят заставить бояться, что народ станет жертвой Комитетов, получивших общественное доверие, вышедших из Национального конвента, и которых хотят разъединить с ним. Ведь все те, кто защищает свое достоинство, обречены на клевету. Боятся, как бы задержанные лица не оказались под гнетом властей; не доверяют, следовательно, национальному правосудию, людям, получившим доверие Национального конвента; не доверяют Конвенту, который оказал им это доверие, общественному мнению, санкционировавшему его. Я говорю, что тот, кто содрогается в данный момент, тот - преступник; никогда невинность не страшится общественной бдительности. (Аплодируют.)

Я должен прибавить здесь, что долг частного порядка предписывает мне защищать чистоту принципов против интриги. Мне тоже хотели внушить страх, меня хотели заставить думать, что угрожающая Дантону опасность может коснуться и меня; мне представляли его человеком, к которому я должен прикрепиться как к щиту, который сможет меня защитить, как к оплоту, который, будучи снесен, подставит меня под стрелы моих врагов. Друзья Дантона писали мне письма, надоели мне своими речами. Они думали, что воспоминание о старой связи, о старой вере в ложные добродетели заставит меня решиться уменьшить мое рвение и мою страсть к свободе. Так вот! Я заявляю, что ни один из этих мотивов не коснулся моей души даже слегка. Я заявляю, что если бы действительно опасности, угрожающие Дантону, должны были стать опасностями и для меня, если бы они заставили аристократию сделать еще один шаг, чтобы поразить меня, я не считал бы это обстоятельство общественным бедствием. Какое значение имеют для меня опасности. Моя жизнь это отечество; в моем сердце нет страха; и если мне придется умереть, я умру без упрека и без позора. (Многократные аплодисменты.) В ласках, в похвалах, которыми меня осыпали лица, окружавшие Дантона, я видел лишь признаки овладевшего ими страха, еще до того даже, как им угрожали опасности.

Я тоже был другом Петиона, но как только он снял с себя маску, я его покинул: я был связан также с Роланом, он стал изменником, и я разоблачил его. Дантон хочет занять их место, а он в моих глазах только враг отечества. (Аплодисменты.)

Нам несомненно нужно теперь какое-то мужество, какое-то величие души. Обыкновенные или преступные души всегда боятся быть свидетелями падения им подобных, потому что, не имея перед собой барьера из преступников, они остаются больше на виду у правды; но если существуют обыкновенные души, то есть и героические души в этом Собрании, поскольку оно направляет судьбы земли и поскольку оно уничтожает все клики.

Число виновных не так велико; патриоты, Национальный конвент сумели отличить заблуждение от преступления, слабость от заговоров. Ясно видно, что общественное мнение, что Национальный конвент направлены прямо против вождей партий и что они различают, кого надо покарать.

Не так велико число виновных; я удостоверяю единодушие, почти полное единодушие, с каким вы голосовали несколько месяцев тому назад за принципы. Тех, кого больше всего презирают, не являются наиболее виновными, ими являются те, кого больше всего превозносят, те, кого делают идолами, для того, чтобы сделать их властителями. Мы знаем, что некоторые члены этого Собрания получили от заключенных инструкции о том, что надо запросить Конвент, когда же окончится тирания Комитетов общественного спасения и общественной безопасности; что следует спросить у этих Комитетов, не намерены ли они последовательно уничтожить национальное представительство. Комитеты получили от отечества свои полномочия, являющиеся огромным бременем, которое другие, быть может, не хотели возложить на себя. Да, требуйте от нас отчета о нашем управлении, мы ответим фактами: мы покажем вам, какие клики мы разгромили, мы докажем вам, что мы не хвалили ни одну из них, что мы их раздавили все для того, чтобы на их развалинах установить национальное представительство. Как! хотели бы заставить вас поверить, что мы стремимся раздавить национальное представительство, мы, кто создали ему оплот из наших тел! Мы, кто подавили самых опасных его врагов! Хотели бы, чтобы мы оставили существовать клику, столь же опасную, как та, которая была недавно уничтожена и которая имеет ту же цель - унизить национальное представительство и распустить его.

Впрочем, начавшаяся дискуссия опасна для отечества, она уже является преступным покушением на свободу; ибо свобода оскорблена тем, что поставлен вопрос об оказании одному лицу больше благосклонности, чем другому; попытка нарушить здесь равенство - это косвенным образом критиковать спасительные декреты, которые вы издавали при многих обстоятельствах, суждения, которые вы имели против заговорщиков, это означает также косвенно защищать тех заговорщиков, которых хотят спасти от меча правосудия, потому что имеют общий с ними интерес: все это означает нарушение равенства. Следовательно, достоинство национального представительства требует отстаивать принципы. Я требую снять предложение Лежандра без обсуждения его.



КОММЕНТАРИИ

156. Доклад в Конвенте 5 февраля 1794 г. опубликован отдельной брошюрой в феврале 1794 г. См.: "Oeuvres...", t. III, р. 539-567.

157. Тацит (56-120 г. н.э.) - римский историк, автор "Истории", "Анналов" и "Германии"; последнее произведение-важнейший источник для изучения общественного строя древних германцев.

Макиавелли (1469-1527) -итальянский политический деятель, писатель. В книге "Государь" Макиавелли защищал право объединения Италии путем диктатуры государя, употребляющего любые средства для достижения поставленной цели.

Август (63 г. до н.э.- 14 г. н.э.) - римский император, основатель принципата - своеобразной монархической формы правления.

Тиберий (14-57) и Тит Флавий Веспасиан (19-79) -римские императоры.

158. Ликург - легендарный законодатель Спарты. Ему приписывают законы о разделе земли, о политической и военной организации и о воспитании юношества.

Агис IV - спартанский царь-реформатор. Стремясь возродить мощь Спарты, пытался провести отмену долгов и осуществить раздачу земель беднейшему свободному населению; был низложен аристократией и казнен.

Демосфен (384-322 г. до н.э.) - афинский оратор и политический деятель, вождь демократической партии, выступавший против попыток македонского царя Филиппа II (род. ок. 382 г.-ум. в 336 г. до н.э.) подчинить своему влиянию Грецию ("филиппики"). Преследования македонской партии привели к тому, что Демосфен был приговорен к смертной казни. Демосфен предпочел покончить с собой.

Мильтиад (VI-начало V в. до н. э.) - афинский полководец и государственный деятель, прославившийся победой над персами в Марафонской битве (490 г. до н.э.).

159. Робеспьер имеет в виду Цицерона (106-43 г. до н.э.), который в бытность свою консулом, способствовал раскрытию заговора Катилины против республики.

160. Робеспьер здесь выступает против пропаганды политики терпимости к врагам революции, которую проповедовал Камилл Демулен в своей газете "Старый кордельер".

161. Робеспьер имеет в виду Анахарсиса Клоотса.

162. Здесь Робеспьер выступает против атеистической пропаганды эбертистов.

163. Великий Могол - титул, ошибочно данный европейцами государям тюркской династии, которая ничего общего с монголами не имела. Династия эта, основанная султаном Бабуром, около трех столетий властвовала в Индии.

164. Робеспьер имеет в виду бывшего общественного обвинителя Шнайдера.

165. Каллигула (12-41) и Гелиогабал (правил: 218-222)-римские императоры, известные своим тираническим сумасбродством.

204. Речь в Конвенте 31 марта 1794 г. См.: "Oeuvres...", t. III, р. 593-5.98.