Великая французская революция » Д.Бовыкин. Термидор, или Миф о конце Революции

Д.Бовыкин. Термидор, или Миф о конце Революции

Д.Бовыкин
Термидор, или Миф о конце Революции


Статья опубликована в журнале "Вопросы истории",
N 3, 1999. Данная публикация - в авторской редакции.


Термидор. Недолгие 15 месяцев, прошедшие с 9 термидора II года Республики (27 июля 1794 г.), когда были свергнуты Робеспьер и его соратники, по 4 брюмера IV года (26 октября 1795 г.), когда Конвент самораспустился, передав власть режиму Директории. С тех пор минуло уже более двухсот лет, однако споры о том, чем был этот период в истории Французской революции, не утихают до сих пор.

Контрреволюция или возврат к истокам?
Попытки дать оценку тому, что произошло 9 термидора, начались сразу же вскоре после самого события. И уже тогда мы можем увидеть зарождение тех двух полярных точек зрения, которые будут проходить красной нитью через всю историографию революции(1).

Первую из них наиболее точно сформулировал один из сторонников термидорианского переворота, депутат Конвента Буасси д'Англа. Представляя проект новой конституции, которая должна была прийти на смену якобинской конституции 1793 года, он говорил в июне 1795 года: "День 9 термидора не был победой какой-либо партии, это была заря великой и благотворной революции. К Конвенту вернулась его энергия, чувство собственного достоинства". Всецело одобряя свержение "тирании", как тогда нередко именовали правление Робеспьера, Буасси не без гордости напоминал своим коллегам о тех усилиях, которые они предпринимали, чтобы "заставить воспрянуть впавшее в заблуждение общественное мнение, чтобы исправить порочные нравы, уничтожить дьявольские институты, отказаться от террора и возвести на трон справедливость, облагородить власть, вернуть душам энергию, помыслам - правоту, мнениям - свободу" (2). При этом, подчеркивая свое стремление вернуться на новом этапе к истокам Революции, термидорианцы нередко называли себя "патриотами 1789 года", принципы которых, как писал один из современников, "равенство, свобода, единство и неделимость республики"(3).

Обоснование другой точки зрения можно найти в работах Бабефа. "Осмелимся сказать, - писал он в 1795 году, - что, несмотря на все препятствия и сопротивление, революция шла вперед до 9 термидора и что с этих пор она стала отступать" (4). Его соратник Буанаротти также отмечал, что "роковой день 9 термидора" сообщил революции "попятное движение"(5). В этот день, по мнению Бабефа, она была прервана, не завершена. Соответственно, необходим не возврат к принципам 1789 года, а продолжение Революции (6). Это не под силу "патриотам 1789 года", чьи "души никогда не горели живым пламенем, зажженным чистой любовью к равенству и полной свободе" (7). На такое способны только "патриоты 92 и 93 годов" (8) или, говоря иными словами, якобинцы.

Можно сказать, что с тех самых пор в историографии Революции идёт дискуссия, участники которой, если воспользоваться метким определением известного французского историка Ф. Фюре, - это сторонники восемьдесят девятого и девяносто третьего года, то есть, иными словами, сторонники либерального антиабсолютистского течения и приверженцы якобинизма (9).

То, о чем говорили термидорианцы, их оценки периода правления Робеспьера и собственной роли в Революции в той или иной степени нашли отражение в работах представителей либерального направления в историографии. Открыв, к примеру, знаменитого историка времен Реставрации О.Минье, мы прочитаем, что "ниспровергнув революционное правительство, термидорианская партия задумала основать другое и установить Конституцией III года порядок вещей практически удобоисполнимый, либеральный, правильный и прочный, взамен чрезвычайного и переходного состояния, в котором находился Конвент с самого начала своей деятельности" (10).

Но в том же XIX веке появляется и то, что принято называть социалистической историографией Революции. Так, Л. Блан, для которого, правда, отнюдь не было характерно слепое преклонение перед режимом террора, называл последовавшее после 9 термидора не иначе как "контрреволюция" (11). "Якобинскую" традицию во многом продолжает и развивает и марксистская историография, подчеркивая при этом стадиальность развития революции, четко видимый вектор ее движения вперед. "За господством конституционалистов, - писал К. Маркс в работе "Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта", - следует господство жирондистов, за господством жирондистов следует господство якобинцев. Каждая из этих партий опирается на более передовую. Как только данная партия продвинула революцию настолько, что уже не в состоянии ни следовать за ней, ни тем более возглавлять ее, - эту партию отстраняет и отправляет на гильотину стоящий за ней более смелый союзник. Революция движется, таким образом, по восходящей линии" (12). Из сказанного можно было бы следовать вывод о том, что и термидорианцы также двигали революцию вперед, однако Ф. Энгельс подчеркивал, что она "после 9 термидора была задушена алчной буржуазией" (13).

Эти же две магистральные линии унаследовал и XX век. Первую из них лучше всего, с нашей точки зрения, обосновывает Ф. Фюре и историки его школы. Вместе с Д.Рише, соавтором своей нашумевшей книги "Французская революция", он отнюдь не идеализирует Термидор, отмечая, что этот период "оставил в нашей коллективной памяти достаточно грустные воспоминания" (14). Однако, предлагая рассматривать весь французский XIX век как борьбу между революцией и реставрацией (15), историк подчеркивает, что "свержение диктатора [Робеспьера - Д.Б.], если и означало конец Террора, не означало конец революции: оно просто открывало возможность, если Конвенту это, наконец, удастся, дать Конституцию Республике" (16). В то же время , это и не конец народовластия: оно уже перестало существовать при Робеспьере. Это и не просто смена власти в результате переворота. "Речь идет о замене одного типа власти другим, и только в этом смысле о конце Революции" (17).

Вместе с тем, считает Ф. Фюре, нельзя закрывать глаза на преемственность, континуитет событий до и после 9 термидора. "Это по большей части то же парламентское большинство, которое последовательно поддерживало, или, скорее, оставляло свободу действий, жирондистам, монтаньярам, потом термидорианцам во времена Конвента, и которое затем превратилось в правящее чиновничество Директории" (18).

Сходные мысли можно найти и у Р.Р. Палмера: "Французская революция ни в коем случае не заканчивается в термидоре, - писал он еще в 60-е годы. - Термидор, в известном смысле, был позитивным аргументом в пользу революции. Основополагающие либеральные и конституционалистские идеи всей революционной эры вновь заявили о себе" (19) .

Иными словами, при Термидоре революция отнюдь не окончена, она лишь переходит в новое качество. Не отрицается и возврат ко многим идеям 1789-1791 годов, "буржуазия вновь открыто признает те цели, которые она никогда не теряла из виду: экономическую свободу, индивидуализм собственности, цензитарный режим" (20). "Революция возвращалась на круги своя, - подводит итог Ф. Фюре, говоря о разработке Конституции 1795 года. - Она вновь обсуждала Декларацию прав, суверенитет народа, представительство. Она старалась составить текст, который сделал бы невозможным всякий возврат к революционному правительству, которое называли "анархией", режимом без законов, и закончить, наконец, 1789 год Республикой, управляемой разумом и собственностью" (21).

Принципиально иную точку зрения отстаивала в XX веке социалистическая и марксистская историография. "Мишле закончил свою историю революции 9 термидора, - писал А. Матьез, - точно все, что произошло после этого, не стоило рассказывать". Сам же он полагал, что этот период олицетворяет едва ли не все отрицательное, что может быть связано с революцией или же контрреволюцией (22).

Однако, исходя из этой отправной точки, западная марксистская историография постепенно смещала акценты с самого дня переворота на события 1795 года, в частности, на подавление народных восстаний в жерминале (апреле 1795 г.) и прериале (мае 1795 г.). При этом разрыв с теорией и практикой Якобинской диктатуры рассматривался двояко. С одной

стороны, как писал А. Собуль, "термидорианцы разрушили дело Революционного правительства и привели Республику к гибели" (23). С другой стороны, подчеркивается, что погибла республика именно в якобинском понимании этого слова: "Поражение в прериале III года, надолго устранив народ с политической сцены, развеяв надежду его на социальную эгалитарную республику, позволило вновь вернуться к 1789 году и делу Учредительного собрания. На фундаменте экономической свободы и цензовой системы вновь была возведена буржуазная республика нотаблей. [...] 1795 год смыкается с 1789 годом, III год республики с I годом свободы" (24).

C 80-х годов происходит определенная модификация этих взглядов. И Термидор при этом нередко вновь рассматривается как конец не только якобинской республики, но и революции в целом. В качестве примера можно привести слова Ф. Брюнель, полагающей, что "лето 1795, а не июль 1794 г., означает настоящий разрыв, конец революции и, в какой-то мере, ее отрицание" (25). С ее точки зрения, 1795 год - это отрицание не только 1793, но и 1791. "Так, режим III года умер под грузом этого двойного отрицательного наследия, но через четыре года: рекорд долгожительства" (26). Французские историки Ф. Готье и Я. Боск, занимающиеся изучением идеологических основ Термидора, в частности, Декларации прав человека 1795 года (27), приходят к тому же выводу: "Конституция III года порывала с политической теорией революции естественных прав человека и гражданина, начатой в 1789 году" (28), а, следовательно, она знаменовала собой разрыв не только с 1793 годом, который, по их мнению, находился в русле тех же теорий, но и с 1789.

Иными словами, с этой точки зрения, как ни относиться к Термидору, он знаменует собой резкий социальный и политический разрыв с шестью предшествующими годами революции.

Теперь посмотрим, как обстояло дело с оценками Термидора в советской историографии, для которой к авторитету К. Маркса и Ф. Энгельса добавлялся также авторитет В.И. Ленина, писавшего в 1917 г.: "Историки пролетариата видят в якобинстве один из высших подъемов угнетенного класса в борьбе за освобождение. Якобинцы дали Франции лучшие образцы демократической революции" (29) . Более того, в его трудах прослеживается тенденция выводить за рамки революции не только время , последовавшее за якобинской диктатурой, но, фактически, и предшествующий период. Французская революция, говорится в одном из его выступлений 1919 г., "в лице власти низших слоев тогдашней буржуазии продержалась год" (30).

Не останавливаясь на актуальности споров о Термидоре для 20-30-х годов, поскольку на эту тему уже существует прекрасная монография Т. Кондратьевой (31), отметим, что многие идеи, идущие от классиков марксизма-ленинизма, были восприняты, если так можно выразиться, "в чистом виде" (32). "9 термидора погрузило Францию в хаос" (33), - читаем мы у П. Щеголева. "9-го термидора во Франции происходит контрреволюция" (34). "Культ беззаветной преданности революционному делу, - подчеркивают В. Колоколкин и С. Моносов, - сменился культом личного удовольствия и чревоугодия, пошлости и своекорыстия" (35).

Для советской историографии была также характерна ярко выраженная тенденция предлагать жестко-оценочную периодизацию революции, выделяя при этом ее восходящую (заканчивающуюся 9 термидора) и нисходящую (все, что последовало за этим) линии. Так, например, Ц. Фридлянд, опубликовавший свою книгу в 1930 году, считал, что "после падения Робеспьера во Франции победила буржуазная республика, постепенно ликвидировавшая демократические завоевания революции". При этом диктатура Робеспьера рассматривалась им как высшая точка развития буржуазной революции, а после 9 термидора "буржуазная революция на ущербе, она изживает себя, открывая широкие возможности для реставрации монархии" (36). В том же году К. Добролюбский напишет, что после падения Робеспьера начинается нисходящая линия Французской революции (37).

И в дальнейшем отечественная историография в основном следовала в русле этих же концепций. Вот что писал, например, А. Манфред: "Со времени 9 термидора на протяжении тридцати пяти лет политическая история Франции круто поворачивала в одном направлении - вправо" (38). "9 термидора, - утверждал тот же автор, - восторжествовала буржуазная контрреволюция. Гибель Робеспьера стала и гибелью якобинской диктатуры, гибелью революции" (39) . Таким образом, термидорианский период и Директория постепенно вновь выводятся за рамки революции, выпадая из поля зрения советских историков.

С изменением политической и идеологической ситуации в нашей стране в 1985-1991 и последующих годах (40), переоценкой роли октябрьской революции 1917 г., "возникла своеобразная реакция отторжения по отношению к якобинскому периоду Французской революции" (41); стали меняться и оценки революции в целом. Эти процессы не могли не затронуть и проблемы ее периодизации, и взгляды на Термидор.

Прежде всего, это проявилось в том, что как Термидор, так и Директория снова начинают восприниматься как часть революции. Это хорошо прослеживается, например по изданной в 1985-1992 гг. под редакцией А.В Адо серии "Великая французская революция. Документы и исследования" (42) . Можно сказать, что с этого времени расширение границ революции до 1799 г. прочно входит в научный оборот (43) и в 1988 г. "цензовая буржуазная республика (1795-1799)" (44) уже уверенно считается неотъемлемой частью революции.

Однако пересмотром прежней жесткой периодизации дело не ограничилось. Так, например, Е.Б. Черняк в 1988 г. говорил о том, что "восходящая линия революции завершилась к концу 1793 и началу 1794 г.". "К концу 1793 г. революция достигла всего, что было исторически возможным" (45). В сходном направлении шла мысль и академика Н.Н Болховитинова, ставившего, например, следующий вопрос: если якобинцы к концу 1793 года не ослабили, а усилили террор, обратив его на политических противников, то "не началось ли уже в это время движение революции по нисходящей линии" (46). Иными словами, оспаривая идеологизированные представления о Якобинской диктатуре, эти историки считали, что уже в то время проявились многие признаки спада революции.

Другой стороной пересмотра прежних концепций стал отказ от восприятия Термидора как времени "контрреволюции". Эта идея ясно прослеживается, скажем, в словах Д. Туган-Барановского: "Оценка переворота 9 термидора, как контрреволюционного, просто нелепа. Термидорианцы не были контрреволюционеры в привычном смысле этого слова. Они даже не помышляли о восстановлении феодализма. Смысл переворота 9 термидора заключался в возвращении революции в буржуазное русло" (47). Термидорианская политика, подчеркивает В.В. Согрин, "может быть определена не как контрреволюция, а как нормализация буржуазного миропорядка, который объективно и стоял на главном месте в повестке революции" (48).

Итак, ушел в прошлое миф о том, что концом революции было падение Якобинской диктатуры. В настоящее время ее завершением в отечественной историографии считается Термидор и последовавшая за ним Директория. Но хотя сейчас практически никто не оспаривает, что Термидор являлся неотъемлемой частью революции, традиционное для советской историографии представление о нем как о ее "нисходящей линии" практически постоянно встречается в обобщающих трудах и учебной литературе. Так, например, своей монографии, вышедшей в 1996 году В.Г. Ревуненков по-прежнему подчеркивает, что на судьбе революции термидорианский переворот "отразился самым пагубным образом", "окончательно пресек восходящую линию революции и положил начало ее упадку" (49). Иными словами, один миф о конце революции уступил место другому.

В чем же историки "обвиняют" Термидор? Что дает им основания полагать, что он представлял собой если и не контрреволюцию, то, по крайней мере, движение Революции "по нисходящей линии"? Ответ на этот вопрос кроется, как нам кажется, в понятии, которое можно встретить едва ли не в любой отечественной монографии, посвящённой этому периоду. Имя ему - "термидорианская реакция".



Термидорианская реакция

Само это словосочетание начинает распространяется уже при Термидоре (50). Так же, как слова "революция" и "прогресс" оно пришло в политический словарь из точных наук. "О том, что зовется политической реакцией, - отмечал известный французский писатель, современник революции Шарль Нодье, - можно судить с помощью обычных законов механики. Она находится в связи с действием ей предшествующим; медленно и в то же время с большим количеством колебаний за действием (action) следует реакция (réaction), и так постепенно, пока это действие и реакция не совпадут в неуловимом движении, за которым следует полная неподвижность" (51).

Иными словами, с самого начала под словом "реакция" понималось лишь действие, противоположное предшествующему. До термидорианского периода термин не имеет специфической политической окраски и существует в рамках антитезы "действие - реакция". Так его толкуют даже некоторые послереволюционные словари (52). Тем более реакция не противопоставляется революции, она оказывается лишь направлена против того, что эту революцию вызвало.

Именно в этом смысле слово "реакция" впервые употребляется по отношению к "революции" (53) 9 термидора. Для зарубежной историографии подобная мысль отнюдь не нова. Так, например, Ф. Фюре писал: "Термидорианская реакция": это выражение, использованное побежденными в жерминале III года, было подхвачено Оларом и Матьезом, не без расхождений со своим первоначальным смыслом" (54).

Таким образом, находя в источниках слова "термидорианская реакция", достаточно опасно однозначно толковать их в современном, привычном для нас смысле. В мемуарах многих участников революции это именно реакция в обычном для того времени смысле этого слова, реакция-ответ на Якобинскую диктатуру (55). Тем не менее, понятие "реакция" уже достаточно скоро приобретает отрицательный оттенок, в частности у некоторых мемуаристов (56).

Однако к началу XX века изначальный смысл был основательно подзабыт. Под "термидорианской реакцией" уже привычно подразумевали нечто весьма близкое к контрреволюции. "Реакция восторжествовала, - писал, например, П. Кропоткин. - Революции наступил конец" (57). "Термидор, конечно, повлек за собой социальную и политическую реакцию" (58), - полагал Ж. Жорес. Употребление этого понятия начинает намечать своеобразный водораздел в позициях историков: те, кто хотел продемонстрировать свое отрицательное отношение к термидорианцам, называли их реакционерами, и нередко это уже само по себе определяло позицию автора. Неудивительно, что в отечественной историографии, начиная с первых лет советской власти, этот термин употреблялся уже как непременное определение периода. Так, например, по мнению Н. Лукина, после 9 термидора революция идет на убыль, "сдавая реакции одну позицию за другой", а конституция III года "как бы закрепляла первые победы реакции" (59). К. Добролюбский отмечает с июня 1795 года "бешеный разгул реакции", классифицируя ее как реакцию политическую, экономическую и даже реакцию в быте и в нравах (60). С. Лотте пишет, что "на следующий же день после 9 термидора началась ожесточенная реакция", подчеркивая, что это была именно контрреволюция, поскольку демонтировалась система Якобинской диктатуры (61).

Понятие "термидорианской реакции" использовалось советскими историками в аналогичном контексте до самого последнего времени. Именно так называлась глава в книге А.З. Манфреда, посвященная "ликвидации социальных и демократических завоеваний якобинской диктатуры" (62). "Реакционное поветрие охватывает страну, не встречая реального сопротивления", - не так давно писал о Термидоре Н. Молчанов (63).

Попробуем разложить этот феномен на составляющие и посмотреть, в чем же конкретно видели и видят "реакцию" отечественные историки. Насколько обосновано употребление этого термина в привычном нам отрицательном смысле? Разумеется, мы не собираемся оспаривать тот факт, что Термидор действительно отменил или пересмотрел многие установления Якобинской диктатуры, однако был ли этот пересмотр столь "пагубным"?

Политическая реакция. В это понятие обычно включается целый комплекс мер, направленный на демонтаж политической системы Якобинской диктатуры. "Термидорианцы прежде всего разрушили аппарат революционно-демократической диктатуры, - отмечает А.З. Манфред. - Структура правительственной власти была существенно изменена" (64). Прежде всего здесь имеется в виду сокращение полномочий и уменьшение роли Комитета общественного спасения. С этим трудно спорить, однако нельзя упускать из виду, что одну из своих главных задач депутаты термидорианского Конвента видели как раз в замене революционного порядка управления, введенного при якобинцах, конституционным (на это, собственно, и было направлено принятие ими Конституции 1795 года). Отметим, однако, что при этом основные достижения революции фактически не подвергались ими пересмотру.

Читаем далее у того же автора: "Оплот революционной демократии столицы - Парижская коммуна была разгромлена и упразднена. Несколько позднее были ликвидированы и запрещены революционные комитеты и народные общества, сыгравшие крупную роль в революции" (65). Однако в действительности это было лишь завершением процесса, начатого еще во времена Робеспьера. Не секрет, что после падения эбертистов в марте 1794 года роль Коммуны существенно изменилась, "состав ее стал фактически регулироваться Комитетом общественного спасения, ее деятельностью стали руководить лица, назначенные этим Комитетом. Замерла и кипучая политическая жизнь секционных клубов. "Революционная армия" была распущена" (66).

Но это был лишь последний удар, поскольку "еще в сентябре 1793 г. Конвент и правительственные комитеты встали на путь ограничения прав парижских секций" (67), а после казни эбертистов и вовсе началось "по-настоящему массовое закрытие народных обществ" (68). Терял свое значение и Якобинский клуб, окончательно закрытый в ноябре 1794 года. "Вне всякого сомнения, якобинцы по-прежнему собирались на заседания, - пишет французский историк П. Гениффе о последних месяцах Якобинской диктатуры, - но это был уже не "термометр общественного мнения", а всего лишь ареопаг придворных" (69). И даже Бабеф после закрытия клуба признавал: "Что касается общества якобинцев, я берусь со всей очевидностью доказать, что о нем не надо сожалеть" (70).

К проявлениям все той же политической реакции обычно принято относить и отказ от Конституции 1793 года в пользу нового, "глубоко антидемократичного" (71) основного закона. "Демократическое движение, - подчеркивает Ф. Готье, - быстро поняло цель термидорианской политики: помешать применению Конституции 1793 года, вновь поставить под сомнение Декларацию прав человека и гражданина и вдохновлявшие ее политические принципы. Демократия прав человека или новая аристократия? - таков был выбор" (72).

Разумеется, можно было бы поставить вопрос о том, в какой степени была применима эта "самая передовая буржуазная конституция" (73)? И зачем якобинцам понадобилось выносить на референдум эту конституцию, "которая явилась красноречивым ответом на сформулированные жирондистами обвинения в диктатуре" (74), с тем, чтобы вскоре после этого отказаться от ее введения в действие? Однако изучение этих проблем потребовало бы отдельного исследования.

В то же время , достаточно несложно рассмотреть, почему термидорианцы решили отказаться от этой конституции и чем они решили ее заменить. Анализ выступлений в Конвенте и политических памфлетов того времени показывает, что в первую очередь вызывала опасения крайне расплывчатая формулировка ст. 35 Декларации прав: "Когда правительство нарушает права народа, восстание для народа и для каждой его части есть его священнейшее право и неотложнейшая обязанность" (75). Очевидно, что здесь не уточнялось ни то, что понимается под "частью народа", ни то, кто должен судить о том, нарушены ли ее права. Более того, обвинив Эбера именно в восстании против правительства, якобинцы ясно давали понять, сколь мало значения они придают этому праву (76).

"Термидорианская республика не опиралась более на принципы, служившие оружием для отмены Старого порядка" (77). Здесь, в первую очередь, имеется в виду исключение из Декларации прав 1795 года упоминаний об естественных правах человека и общефилософских терминов типа "всеобщее благо". Не останавливаясь подробно на этом крайне дискуссионном вопросе, отметим, что все основные права человека - свобода, равенство, безопасность, собственность - закреплены как в Декларации 1793, так и 1795 г. Что же исчезло? Философские и потому крайне абстрактные категории. Не случайно во время дискуссии о новой Декларации прав депутаты неоднократно предлагают оставить этот круг вопросов для философов (78), ограничившись рассмотрением прав человека в обществе, с которым и имеют дело законодатели.

Отдельного упоминания заслуживает вопрос о собственности. Термидорианцев часто упрекали в том, что они хотели "обеспечить привилегии богатства и собственности" (79), "безраздельное господство собственников" (80), но ведь и о Конституции 1793 года можно было сказать, что ее "краеугольным камнем было право собственности" (81). Кроме того, отметив, что в Конституции III года отсутствовал имущественный ценз для депутатов, а для участия в первичных собраниях было достаточно просто уплачивать "прямой, земельный или профессиональный налог" (82), подчеркнем, что именно в собственниках многие видели в то время тот единственный фактор, который способен обеспечить режиму стабильность (83).

Без сомнения, Буасси д'Англа действительно произнес знаменитую фразу о том, что "мы должны управляться лучшими" (под которыми понимались люди, обладающие собственностью), но она имеет и продолжение: "Лучшие более образованы и более заинтересованы в поддержании законов; итак, за малыми исключениями, вы найдете достойных людей лишь среди тех, кто, обладая собственностью, привязаны к стране, в которой живут, к законам, которые их защищают" (84). Как писал впоследствии депутат Бодо: "Национальный Конвент всегда рассматривал собственность, как основополагающую часть социального строя, и я никогда не слышал, чтобы хоть один член этой Ассамблеи произнес или сделал предложение противное этому великому принципу" (85).

"Конституция 1795 года отменила важнейшее завоевание революции - всеобщее избирательное право", - подчеркивает В.М. Далин (86). К настоящему времени уже достаточно очевидно, насколько осторожно следует говорить об этом применительно к 1793 году. Поскольку конституция не была введена в действие, отмечает французский историк С. Абердам, "трудно говорить о практическом применении всеобщего избирательного права". К тому же он предлагает определять то, что реально имело место в 1792-1793 и последующих годах, не как всеобщее, а лишь как "расширенное избирательное право" (87).

Более того, хотя обычно упоминается, что Конституция 1795 года была одобрена на референдуме, умалчивается о том, что в декрете Конвента от 5 фрюктидора III года (22 августа 1795 г.) специально указывалось, что "все французы, голосовавшие в последних первичных собраниях, будут туда допущены" (88). Иными словами, все голосовавшие за Конституцию 1793 года имели право принять участие в новом референдуме. Его итоги известны: против высказалось около 50 тысяч человек из более чем миллиона голосовавших (89). Таким образом, фактически получается, что сам народ одобрил конституцию, "острием своим [...] направленную против народа" (90)!

Террор. Хорошо известно, что термидорианцы сразу же после переворота отменили закон от 22 прериаля (91), арестовали печально известного общественного обвинителя при Революционном трибунале Фукье-Тенвиля, реорганизовали сам трибунал, восстановив обычные формы судопроизводства, стали выпускать из тюрем "подозрительных". "То был конец террора", - не сомневается А. Собуль (92).

Однако когда речь заходит о термидорианской реакции, некоторые историки, тем не менее, не жалеют красок, доказывая, что "террор не был прекращен", а просто на смену "красному" террору пришел "белый", "не исключавший, правда, карательных мер против роялистов, но обращенный в основном против демократов, против народа", тогда как террор якобинский был направлен "на защиту революции, на защиту родины" (93). Такое противопоставление, приведенное в книге В.Г. Ревуненкова, не может не удивлять, поскольку всего несколькими страницами ранее он сам, прекрасно зная данные Д. Грира (94), писал, что при Робеспьере "85% казненных принадлежали к бывшему третьему сословию, в том числе около 60% казненных составляли рабочие, крестьяне, ремесленники, слуги" (95).

В чем же тогда видятся проявления "белого террора"? Их можно условно разделить на две части. Первая, и основная, - это то, что именуется "актами массового белого террора" (96): "в департаментах юго-восточной Франции бесчинствовали банды настоящих убийц", которые охотились за бывшими якобинцами, да и в ряде городов (Ним, Лион) прошли избиения тех, кого тогда называли "террористами" (97). Однако обратим внимание на то, что этот террор не был, по большей части, в отличие от времен Якобинской диктатуры, государственной политикой. В этом плане трудно не согласиться с Е.Б. Черняком, который отмечал, применительно к 1793 г., что "нельзя ставить знака равенства между расправами, которые чинили фанатизированные священниками отряды вандейских крестьян, и карательной политикой правительства" (98). Добавим, что самими же термидорианцами "были приняты меры для прекращения террора на юге" (99).

Аналогично обстоит дело и с арестами, которые происходили после 9 термидора в парижских секциях по обвинению в участии в сентябрьских убийствах 1792 г. (100). Можно лишь сказать, что как и во времена Якобинской диктатуры "парижские санкюлоты не связывали себе рук формальной демократией" (101).

Вторая группа доказательств существования "термидорианского белого террора" касается уже непосредственно политики Конвента. То, что Робеспьер и его сторонники были им объявлены вне закона и, соответственно, казнены без суда и следствия, - бесспорный факт. Однако, помимо этого, на память приходит всего несколько завершившихся казнями политических процессов над едва ли не наиболее одиозными фигурами времен Якобинской диктатуры (Каррье, Лебоном, Фукье-Тенвилем). Даже после восстания в жерминале Конвент ограничился лишь ссылкой депутатов-монтаньяров. И только после прериальского восстания, в ходе которого был убит один из депутатов, было казнено 36 человек. Однако было бы удивительно, если бы верховная власть в стране не карала за открытую вооруженную попытку ее свержения.

Еще одним показателем отношения термидорианцев к террору стала проведенная ими широкая амнистия, провозглашённая на последнем заседании Конвента (102). Вспомним, что в свое время Сен-Жюст говорил о тех, кто "утверждает, что революция завершена, что необходимо амнистировать всех злодеев" (103). Теперь же амнистия воспринималась как средство национального примирения, "один из основных способов окончить революцию" (104). Равно как и отмена смертной казни, отсроченная, правда, до "дня объявления всеобщего мира".

Таким образом, если основываться на реальных цифрах и событиях, вряд ли можно счесть правомерным утверждение о том, что при Термидоре террор "не только не ослаб, но стал еще сильнее" (105).

Идеологическая реакция. Изменение нравов. Здесь, как правило, выходит на первый план тезис о том, что "в течение короткого времени общественные нравы и быт изменились до неузнаваемости. Строгую простоту нравов революционной столицы заменили выставленная напоказ роскошь, блеск желающих похвастать своим богатством новых хозяев страны" (106). Данное положение кажется нам бесспорным, однако мы так и не нашли в историографии рациональных аргументов в пользу того, почему следует считать более предпочтительным положение собственников при Робеспьере, когда "богатые люди считали необходимым оправдываться в своем богатстве" (107).

Впрочем, порою то, что происходило при Термидоре, трактуется и в несколько ином аспекте. "Политическая и социальная реакция сопровождалась реакцией моральной, - утверждал А. Собуль. - В то время как во II году народ превозносили, рассматривая его как естественного носителя республиканских добродетелей, теперь его награждали презрением" (108). Однако нам кажется, что здесь речь идет, прежде всего, об официальном дискурсе Якобинской диктатуры. Если же мы возьмем не менее официальный термидорианский дискурс, то увидим, что народ по-прежнему оставался одной из центральных его фигур (109). Декларация прав в 1795 году по-прежнему провозглашалась от имени "французского народа". "Термидорианцы сохранили приверженность принципу национального суверенитета или же народного суверенитета" (110), - подчеркивал Ж. Лефевр.

Не менее спорными выглядят иные тезисы, встречающиеся в литературе. Например, утверждение о том, что после Термидора "перестали говорить друг другу ты. Обращения месье и мадам сменили гражданина и гражданку" (111). Это, мягко говоря, не подтверждается источниками. Хотя начало этого процесса действительно приходится на Термидор, в политическом дискурсе того времени старые революционные нормы полностью сохраняли свою силу.

Еще более двусмысленно обстоит дело с обвинением термидорианцев в "ограничении демократических прав и свобод" (112), поскольку, даже если брать отечественную историографию, еще в 1980 году Г.С. Черткова отмечала, что "с точки зрения так называемых "формальных свобод" период термидорианской реакции - время большей демократии, чем якобинская диктатура (особенно ее последний период)" (113). Что же касается историографии зарубежной, то здесь можно привести слова А. Олара: "Ведь истинная реакция всегда имеет целью помешать человеку свободно мыслить, а такая реакция началась с жерминаля II года [марта-апреля 1794 г. - Д.Б.], когда революционный трибунал, нарушая Декларацию прав, стал осуждать людей за их религиозные мнения, особенно же когда в следующем месяце Робеспьер посягнул на свободу совести, навязывая французам свою государственную религию. После термидора религиозная реакция стала постепенно исчезать (114); возникла известная свобода мысли; установился либеральный режим" (115).

Возвращение достаточно широкой "свободы мысли" действительно кажется нам одной из самых больших заслуг Термидора (116). Посмотрим, например, что писал о Якобинской диктатуре А. Матьез: "Пресса, которая до жерминаля сохраняла еще всю свою энергию и страстность, утратила теперь всякую самостоятельность. В обращении были только официальные или официозные газеты, получавшие более или менее крупные субсидии. За преступные мнения пострадало уже столько журналистов, что оставшиеся в живых хорошо знали ценность осторожности. В театрах разыгрывались только патриотические, одобренные цензурой пьесы" (117).

После Термидора картина совершенно иная: "Непосредственным следствием свержения "тирана" было возрождение общественного мнения, сводившегося уже долгое время к молчанию" (118). В Конвент вернулись дискуссии. Свобода печати иногда удивляла даже самих современников. Один из влиятельных депутатов замечал: "Пишут, что шуанские и анархические журналы продолжают безнаказанно нападать на легислатуру и правительство. По правде говоря, граждане, мне кажется, что вы слишком мало верите в стабильность республики и конституции (119), если вы опасаетесь, устоят ли они перед чтением памфлета" (120).

Личные качества термидорианцев. Говоря о реакции, историки нередко не жалеют красок для описания тех, кто "пришел на смену" Робеспьеру, Сен-Жюсту и Кутону. "Вместо политических деятелей на сцену выступают политиканы, - не без горечи писал А. Матьез. - Все государственные деятели умерли. Их преемники с жадностью оспаривают друг у друга власть и так ничтожны, что не способны организовать вокруг себя прочное большинство. Их минутные успехи не имеют будущего" (121). В немалой степени подобное восприятие объясняется тем, что термидорианцы положили конец Якобинской диктатуре. Но далеко не только этим. Вместе со свободой мнений в Конвент пришла и немалая разобщенность, что после времен единогласного принятия решений даже рядом современников воспринималось как признак слабости (122).

Политики времен Термидора действительно намного менее известны, чем лидеры якобинцев. Пожалуй, едва ли не единственным на память приходит аббат Сийес, а имена таких деятелей как Дону, Боден, Тибодо, Ларевельер-Лепо, Буасси д'Англа, Ланжюине что-либо говорят сейчас, по большей части, только специалисту. Однако в немалой мере это явилось следствием общего пренебрежения к этому времени. "Драма террора, с одной стороны, и Великой Империи, с другой, великие личности Робеспьера и Наполеона бросают на промежуточный период глубокую тень пренебрежения" (123) , - отмечал один из исследователей Директории М. Лайонс. Для советской историографии к этому добавлялась концентрация внимания большинства исследователей на 1792-1794 годах в ущерб последующему периоду (124).

Помимо этого, характеризуя термидорианцев, отечественная историография нередко делала основной упор на личности и в самом деле малопочтенные - Тальена, Фрерона, Барраса (125), "забывая" при этом отметить, что они и при Робеспьере занимали далеко не последние места (126). "Читая нашу литературу, - отмечает Е.Б. Черняк, - можно подумать, что Сен-Жюст и Кутон делали одно дело, а Баррас, Колло д'Эрбуа, Фуше, Каррье - другое" (127). "Погибни Фуше в 1794 г., - добавляет тот же автор, - он вошел бы в историю как непреклонный революционер и убежденный эгалитарист: куда более последовательный, чем Робеспьер и его коллеги, и доказавший действиями серьезность своих убеждений на порученных ему революцией постах" (128).

Социальная реакция. "Именно социальный характер реакции придает термидорианскому периоду его главное значение, - отмечал А. Собуль. - Социальное содержание режима II года было народным, и такие меры, как вантозские декреты и закон о национальной благотворительности лишь подчеркивали это". При этом "поражение в прериале III года означало конец парижских санкюлотов и окончательное подавление народного движения. Республика вновь пошла по своему буржуазному курсу" (129).

Хотелось бы подчеркнуть, что проблема наличия или отсутствия "социальной реакции" при Термидоре представляется нам едва ли не наиболее сложной. Однако приступить к ее решению можно будет лишь тогда, когда будет дан четкий ответ на вопрос о том, в интересах каких социальных групп проводили якобинцы свою политику. Вопрос этот крайне дискуссионный (130), что хорошо видно на примере исследований, посвященных тем или иным социальным слоям в эпоху революции. Так, например, если говорить о крестьянстве, то А.В. Адо был уверен, что, по крайней мере, ряд его требований, был якобинцами выполнен. Однако впоследствии "якобинская власть не могла занять определенную позицию по отношению к шедшей в деревне сложной борьбе интересов", не оказала решительной поддержки ни одному слою крестьянства, что приводило к постепенному отходу сельского населения страны от поддержки диктатуры. Иными словами, желания крестьян были выполнены лишь частично (131). Но правомерно ли в таком случае, говорить о том, что якобинцы "представляли и защищали, наряду с другими классами и классовыми группами, также и интересы крестьянства" (132)?

Подобные вопросы во многом повлияли, как нам кажется, на вывод А.В. Чудинова о том, что "едва ли может быть признана удовлетворительной широко распространенная в "классической" историографии "социальная" трактовка якобинского режима, согласно которой его политика служила интересам определенного общественного слоя Франции". "Споры историков-марксистов о социальной основе якобинизма, - подчеркивает тот же автор, - наглядно продемонстрировали, независимо от намерений самих участников дебатов, невозможность связать политику Робеспьера и его сторонников с реальными интересами любого более или менее значительного слоя французского общества" (133). В итоге, с нашей точки зрения, данная проблема требует дальнейших исследований.

Экономическая реакция. Говоря на эту тему, историки нередко разделяют непосредственно решения термидорианского Конвента и общую ситуацию в стране.

Что касается решений, то их действительно трудно оценить однозначно. Продлив поначалу действие закона о максимуме, в конце декабря 1794 г. Конвент отказывается от этой меры и восстанавливает свободу торговли. Через несколько дней после переворота отменяется введённый незадолго до этого максимум на заработную плату для рабочих. Ликвидируется монополия внешней торговли.

Вместе с тем историки нередко отмечают катастрофическое падение курса ассигната, явившееся, по мнению А. Собуля, "непосредственным результатом отмены максимума". "Масса ассигнатов росла от непрерывных эмиссий" (134), "трудовой люд голодал" (135), "зимой 1794-1795 г. плебейский Париж испытывал муки голода, перед которыми бледнели лишения сурового 1793 г." (136).

Однако специальное исследование К.П. Добролюбского "Экономическая политика термидорианской реакции" рисует несколько иную картину. По его мнению, "продовольственный кризис в Париже достиг наивысшей остроты при максимуме [выделено мной. - Д.Б.] в феврале и марте 1794 г." (137). "Парижское население, - продолжает тот же историк, - разочаровалось в максимуме и ждало с октября 1794 г. изобилия от введения свободы торговли. Всеобщий максимум не защищался ни секциями, ни в якобинском клубе". "Давно уже максимум, которого так горячо желала и с такими усилиями получила рабочая масса в сентябре 1793 г., - отмечал Е.В. Тарле, - сделался для нее бичом, проклятием, которое только отягощало ее отчаянное положение" (138). Иными словами, совершенно недостаточно сказать о том, что Конвент отменил максимум, "уступая общему давлению со стороны имущих классов" (139), поскольку требование отказа от него было практически всеобщим.

С другой стороны, хотя падение курса ассигнатов действительно было стремительным, его нельзя напрямую связывать с возрастанием эмиссий. К.П. Добролюбский видит его причину исключительно в политике Конвента, "в отсутствии каких-либо противоядий против роста дороговизны" (140). Однако, не отрицая ни рост цен, ни спекуляций, ни голода, он отмечает, например, что и при Терроре исключения из максимума давали возможность торговцам обогащаться (141). Таким образом, картина выглядит куда более многомерной.

Подробное рассмотрение того, что понимали историки под "реакцией", приводит нас к нескольким выводам.

Во-первых, как нам кажется, этот термин по большей части правомерно употреблять только в его изначальном значении. Термидорианский Конвент по многим направлениям действительно проводил политику, отрицающую политику якобинцев. Отметим, что в этом смысле и саму Якобинскую диктатуру можно назвать реакцией, например, по отношению к работе Учредительного собрания.

Во-вторых, многие затронутые выше темы еще ждут, по большому счету, своего исследователя, как в отечественной, так и в зарубежной историографии.

И, в-третьих, применение одной только черной краски при описании Термидора (или даже ее преобладание) оказывается совершенно неоправданным. И дело здесь отнюдь не в том, чтобы попытаться "обелить" термидорианцев. "Необходимо бороться с тенденцией, - пишет современный французский историк Ж.-И. Гийомар, - видеть в периоде 1795-1799 годов одну лишь реакцию. По многим направлениям революция углублялась и укоренялась" (142). Солидарны с ним и Ф. Брюнель с М. Рево д'Аллоне: "Начиная с анализа практической термидорианской политики, той, что в III году учредила либеральное государство, мы рассматриваем ее, как настоящее созидание (création)" (143).



Куда ведет нисходящая линия революции?

Затрагивая вопрос о "восходящей" и "нисходящей" линиях революции (144), сразу оговоримся, что здесь мы вступаем на ту самую шаткую почву чисто оценочных суждений, которой мы хотели бы, по возможности, избежать в данной статье. В самом деле, какой критерий может существовать для подобной периодизации?

Прежде всего, нам кажется достаточно очевидным, что мы вправе говорить только о том, что реально имело место, выводя тем самым за рамки дискуссии все проблемы, связанные с Конституцией 1793 года, которая так никогда и не вступила в действие. В противном случае мы вынуждены были бы спорить, например, о том, могло ли на самом деле французское правительство того времени выполнить обязательство "давать пропитание неимущим, как приискивая им работу, так и обеспечивая средства существования лицам, неспособным к труду" (145). Однако это, как нам кажется, было бы уже не научной дискуссией, а сочинением в жанре, который нередко называют на Западе "if-history".

С другой стороны, необходимо отметить, что в современной историографии революции в принципе "пошатнулось господство принципа поступательного линейного движения. Складывается представление о многомерности исторического процесса, вбирающего явления противоположной направленности, включая такие, что не поддаются однозначному истолкованию с точки зрения социального прогресса" (146).

И все же, даже если признать разумность и необходимость неких "оценок", выставляемых из дня сегодняшнего событиям двухсотлетней давности, вопрос критерия по-прежнему остается актуальным. Здесь, как нам кажется, историками используются несколько различных подходов, которые, правда, нередко бывает довольно сложно разграничить.

Первый подход состоит в восприятии якобинского периода революции как наиболее радикального. Однако поскольку в понятие "радикализма" различными историками часто вкладывается свой смысл, то трудно спорить, например, с точкой зрения С.Ф. Блуменау, утверждавшего, что "называть, как делали в нашей стране раньше, это время вершиной революции также не приходится. Всеобъемлющее и по большей части радикальное реформирование жизни общества происходило в первые годы революции, и справедливо было бы считать именно этот период самым значимым с точки зрения прогресса" (147).

Второй подход основывается на том, что во времена Якобинской диктатуры был принят ряд мер, которые опережали свое время . "Происходила работа для будущего", - отмечал А. Матьез (148). Именно этот аспект имела в виду З.А. Чеканцева, говоря, что "якобинский период рассматривался как высший этап революции, как диктатура, сыгравшая важнейшую роль в обязательном продвижении революции дальше положенного ей ходом истории" (149). Однако как доказать, что отмерил какой бы то ни было революции "ход истории"? И как оценивать это продвижение "дальше положенного"? Как высшее достижение революции? Или как "занос" (dйrapage), следуя мысли Ф. Фюре и Д. Рише (150), цитирующих слова Сен-Жюста: "Сила вещей приводила нас, быть может, к результатам, о которых мы совсем не думали" (151)? Нам кажется, что решение этого вопроса целиком лежит в плоскости личных оценок и пристрастий тех или иных авторов.

Третий подход имеет в своей основе некий четко видимый исповедующим его историкам вектор, в соответствии с которым шло развитие революции. "Революция шла вперед, - писал А.З. Манфред, - поднимаясь на новые, все более высокие ступени в своем развитии" (152).

Однако не может вновь не возникнуть вопрос, какой критерий положен в основу этих оценок: "разрушения", "требований момента" или "созидания"?

Если говорить об уничтожении старых порядков, то речь об этом уже шла выше. Если же отталкиваться от того, что "высшая форма организации революционной власти - революционно-демократическая диктатура - оправдала себя и доказала свои преимущества в ходе гражданской войны" (153), то это трудно оспорить, даже если не вспоминать о том, что восстание 31 мая - 2 июня 1793 года, которое привело к власти якобинцев, развязало новый виток этой войны. Однако при такой постановке проблемы придется признать, что и ее падение летом 1794 г. было, в известной степени, "закономерно", тогда как революция продолжила свое движение "вперед".

Немало вопросов возникает и если рассматривать якобинский период революции как "созидание", противопоставляя его при этом термидорианскому. Оговоримся, что нам хотелось бы избежать дискуссии на тему о том, в какой мере Якобинская диктатура "разрешила все основные задачи революции" (154), поскольку это подразумевает некую априорную постановку перед революцией каких-либо задач, не говоря уже о делении их на "основные" и "второстепенные". Если же зайти с другой стороны и поставить вопрос о том, были ли в 1793-1794 гг. устранены причины революции, то фактически придется ответить на этот вопрос отрицательно, поскольку опять же и после падения якобинцев революция продолжалась.

Вместо этого затронем две другие проблемы.

С одной стороны, далеко не по всем направлениям якобинский период будет "высшей точкой" этого созидания. Возьмем, например, политику в области культуры. Даже не повторяя тех работ, которые были написаны на эту тему (155), нам кажется достаточно характерным, что в книге В.Г. Ревуненкова в разделе "Революция и наука" (156), включенном в главу, посвященную якобинской диктатуре, едва ли не большинство событий относится именно... к Термидору (157): создание Института, публикация трудов Монжа и Волнея, открытие Политехнической школы, Нормальной школы и т.д.

С другой стороны, нам кажется, что спор фактически сводится к дискуссии о том, что важнее - фундамент здания, его стены или крыша. Ведь во многом то здание, которое закладывалось в 1789 г. и возводилось в последующие годы, было увенчано именно при Термидоре. Якобинская диктатура по праву может гордиться созданием новой армии, но мир с Пруссией, Испанией, Тосканой, Батавской республикой, присоединение Бельгии относятся уже к 1795 г. Отбив атаки как слева (со стороны якобинцев), так и справа (со стороны роялистов), термидорианский Конвент принял республиканскую конституцию, которая была введена в действие. Во многом вернувшись к принципам 1789 года, Термидор переформулировал и закрепил их с учетом опыта прошедших шести лет революции.

Суммируя приведенные выше оценки историков, выскажем предположение, что истина лежит, как это нередко бывает, где-то посередине. Безусловно, при Термидоре имело место острое неприятие диктатуры, отказ от чрезвычайных, революционных форм правления в пользу конституционных. Но при этом отсутствует резкий идеологический разрыв с линией, начатой еще Просветителями, не шло речи об отказе от достигнутого революцией к 1794 году: была сохранена республика, законодательно закреплены итоги передела собственности, провозглашенные в 1789 году права человека по-прежнему предваряли конституцию.

В этом отношении Термидор, как нам представляется, не стал ни отрицанием 1793 года, ни возвращением в чистом виде к 1789 году. Это время синтеза, переосмысления. Это, пользуясь метким выражением Б. Бачко, "ключевой момент, когда Революция должна нести груз своего прошлого и признать, что она не сдержала всех своих обещаний". Это время , когда "революционеры имеют лишь одно желание - закончить, наконец, Революцию" (158). Но закончить ее не контрреволюцией, не возвращением к прошлому, а созиданием и стабильностью.



Примечания

1 Разумеется, эти две точки зрения - не единственные. Однако мы останавливаемся именно на них, поскольку они получили наибольшее распространение в историографии.

2 Réimpression de l'Ancien Moniteur. T.25. Paris, 1854. P. 81.

3 Archives Nationales, C 231, d.183 bis * 11/1. Doc.38.

4 Бабеф Гракх. Сочинения. Т. 3. М., 1977. С. 442.

5 Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства. Т.1. М., 1948. С. 181-182.

6 Там же. Т. 4. С. 44-45.

7 Там же. Т. 4. С. 122.

8 Там же. Т. 4. С. 113.

9 Furet F. La Révolution dans l'imaginaire politique française. // Le Débat, 1983. P. 176-177.

10 Минье Ф.О. История французской революции. СПб., 1901. С. 257.

11 См., например: Блан Л. История французской революции 1789 года. Т. XI. СПб., 1909. С. 224.

12 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 8. М., 1957. С. 141.

13 Там же. Т. 2. С. 563.

14 Furet F. Richet D. La Révolution française. P., 1973. P. 257.

15 Furet F. Penser la Révolution française. Paris, 1978. P. 16-17.

16 Furet F. La Révolution. Paris, 1988. P. 162.

17 Furet F. Penser la Révolution française. P. 122-123.

18 Furet F. La Révolution. P. 163.

19 Palmer R.R. The Age of the Democratic Revolution. Vol. 2. Princeton, 1964. P. 129-131.

20 Furet F. Richet D. Op. cit. P. 258.

21 Furet F. La Révolution. P. 171.

22 Матьез А. Термидорианская реакция. М., 1931. С. 11 и след.

23 Собуль А. Первая республика. М., 1974. С. 20

24 Там же. С. 192, 195.

25 Brunel F. Thermidor. Paris, 1989. P. 128.

26 Brunel F. Présentation de Goujon. // Brunel F. Goujon S. Les martyrs de Prairial. Genève, 1992. P. 22.

27 См., например: Gauthier F. Triomphe et mort du droit naturel en Révolution. Paris, 1992; Боск Я. "Арсенал для подстрекателей". // Исторические этюды о Французской революции. Памяти В.М.Далина. М., 1998. С. 189-200; Bosc Y. Arrêter la révolution, conserver la Révolution. // Le tournant de l'an III. Paris, 1997. P. 99-108.

28 Gauthier F. Fraternité. // Les droits de l'homme et la conquête des libertés. Actes du colloque de Grenoble-Vizille. Grenoble, 1988, p.93.

29 Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 374.

30 Там же. Т. 37. С. 447.

31 Кондратьева Т. Большевики-якобинцы и призрак Термидора. М., 1993. См. также подробный анализ взглядов советских историков, приведенный в вышедшем ранее историографическом исследовании Д.И.Эрдэ "9 термидора в исторической литературе". М.-Л., 1931. С. 75 и след.

32 К этому добавлялось и сильное влияние социалистической французской историографии, в частности, А.Матьеза.

33 Щеголев П.П. После Термидора. Л., 1930. С.5.

34 Щеголев П.П. Гракх-Бабеф. М., 1933. С.35.

35 Колоколкин В. Моносов С. Что такое термидор. М.-Л., 1928. С. 110.

36 Фридлянд Ц. История Западной Европы. Т. 1. Харьков, 1930. С. 120, 147, 148.

37 Добролюбский К.П. Экономическая политика термидорианской реакции. М.-Л., 1930. С. 5.

38 Манфред А.З. Три портрета эпохи Великой французской революции. М., 1979. С. 268-269.

39 Манфред А.З. Максимилиан Робеспьер. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1. М., 1965. С. 85.

40 Подробнее см.: Смирнов В.П. Политическая история и политика // Политическая история на пороге XXI века: традиции и новации. М., 1995. С. 240-249.

41 Адо А.В. Французская революция в советской историографии // Исторические этюды... С. 316.

42 Так, например, в сборнике "Документы истории Великой французской революции" специально подчеркивалось, что материалы по этим периодам "в отличие от предыдущих советских публикаций документов" в издание включены. Т.1. М., 1990. С. 7.

43 Однако стоит отметить, что до сих пор подобное изменение периодизации далеко не всегда затрагивает издания, не носящие научного характера. В этом плане кажется показательным то, что, например, в школьном учебнике, вышедшем в свет в 1997 году, о 9 термидора уверенно говорится: "Французская революция закончилась". Жарова Л.Н., Мишина И.А., Пономарев М.В., Рогожкин В.А., Федоренко А.А. Новая история ч.1. М., 1997. С. 390.

44 Адо А.В. О месте Французской революции конца XVIII века в процессе перехода от феодализма к капитализму во Франции // Актуальные проблемы изучения истории Великой французской революции. М., 1989. С. 16.

45 Черняк Е.Б. 1794 год: актуальные проблемы исследования Великой французской революции. // 200 лет Великой французской революции. Французский ежегодник. 1987. М., 1989. С. 244, 245.

46 Болховитинов Н.Н. Новое мышление и изучение Великой французской революции XVIII века. // Актуальные проблемы... С. 35-36.

47 Туган-Барановский Д.М. О проблемах изучения нисходящей фазы революции. // Актуальные проблемы... С. 184.

48 Согрин В.В. Революция и термидор // Вопросы философии. № 1. 1998. С. 5.

49 Ревуненков В.Г. Очерки по истории Великой французской революции 1789-1814 гг. СПб, 1996. С. 415. См. также, например: Всемирная история. Т. 16. Минск, 1997. С. 69 и след.; Юдовская А.Я., Баранов П.А., Ванюшкина Л.М. Новая история 1500-1800. М., 1997. С. 207 и след.

50 См., например: À tous les français, sur la clôture, par arrêté, des Réunions de Citoyens. S.l., s.d. P. 2, 6.

51 Nodier Ch. Souven

52 См., например, Dictionnaire universel de la langue françoise. Par P.C.V.Boiste. 2-me édition. Paris, 1803. P. 331.

53 В то время нередко было принято не рассматривать революцию как единое целое, а выделять несколько "революций" - 14 июля, 10 августа, 9 термидора и т.д.

54 Furet F. Richet D. Op. cit. P. 258.

55 Cр., например: "Якобинский террор был таким бременем для всех, что реакция была неистовой." Bonaparte L. Mémoires de Lucien Bonaparte, prince de Canio, écrits par lui-même. Bruxelles, 1836. Vol.1. P. 47.

56 См., например, у бывшего монтаньяра Р.Левассера: "Движение 9 термидора мало-помалу выродилось в реакцию и аристократизм". Levasseur R. Memoires de R.Levasseur (de la Sarthe) ex-conventionnel. Paris, 1989. P. 570-571.

57 Кропоткин П.А. Великая французская революция. М., 1979. С. 440.

58 Жорес Ж. Социалистическая история французской революции. Т. VI. М., 1983. С. 461.

59 Лукин Н. Новейшая история Западной Европы. М.-Л., 1925. С. 219, 221.

60 Добролюбский К.П. Термидор. Одесса, 1949. С. 49, 177.

61 Лотте С.А. Великая французская революция. М.-Л., 1933. С. 287.

62 Манфред А.З. Великая французская революция. М., 1983. С. 197-206.

63 Молчанов Н.Н. Монтаньяры. М., 1989. С. 532.

64 Манфред А.З. Великая французская революция. С. 197.

65 Там же.

66 Французская буржуазная революция 1789-1794. М., 1941. С. 434.

67 Ревуненков В.Г. Цит. соч. С. 330.

68 Там же. С. 332.

69 Gueniffey P. robespierre. // Yearbook of European Studies. N 9. Amsterdam-Atlanta, 1996. P. 13.

70 Бабеф Г. Цит. соч. Т. 3. С. 206. В дальнейшем, однако, точка зрения Бабефа на Якобинскую диктатуру существенно изменилась.

71 Манфред А.З. Великая французская революция. С. 205.

72 Gauthier F. Triomphe et mort du droit naturel... P. 248.

73 Лотте С.А. Цит. соч. С. 177.

74 Матьез А. Французская революция. Ростов-на-Дону, 1995. С. 393.

75 Документы истории Великой французской революции. Т. 1. М., 1990. С. 219.

76 Ревуненков В.Г. Цит. соч. С. 384.

77 Bosc Y. Le droit naturel: enjeux d'une référence dans le débat sur la déclaration de l'an III. // Langages de la Révolution (1770-1815). Actes du colloque. Paris, 1995. P. 294.

78 См., например: Réimpression de l'Ancien Moniteur. T.25. P. 499.

79 Ревуненков В.Г. Цит. соч. С. 429.

80 История Франции. Т. 2. М., 1973. С. 83.

81 Гордон А.В. Классовая борьба и конституция 24 июня 1793 г. // Французский ежегодник. 1972. М., 1974. С. 155.

82 Документы истории Великой французской революции. Т. 1. С. 317.

83 См., например: Lenoir-Laroche J.J. De l'esprit de la Constitution qui convient à la France, et examen de celle de 1793. Paris, III. P. 114.

84 Réimpression de l'Ancien Moniteur. T.25. P. 92.

85 Baudot M.-A. Notes historiques sur la Convention Nationale, le Directoire, l'Empire et l'exil des votants. Genève, 1974. P. 93

86 История Франции. Т. 2. С. 84.

87 Aberdam S. L'élargissement du droit de vote, de 1792 à 1793. // L'an I et l'apprentissage de la démocratie. Colloque, St Ouen, 21-24 juin 1993. Saint-Denis, 1995. P. 258.

88 Réimpression de l'Ancien Moniteur. T.25. P. 561.

89 Tulard J. Fayard J.-F. Fierro A. Histoire et dictionnaire de la Révolution française. Paris, 1987. P. 148, 199.

90 Манфред А.З. Великая французская революция. С. 205.

91 10 июня 1794 г. "По этому декрету предварительный допрос обвиняемых отменялся, институт защитников подлежал упразднению, а само понятие "враг народа" подвергалось весьма расширительному толкованию". Там же. С. 189.

92 Собуль А. Цит. соч. С. 161.

93 Ревуненков В.Г. Цит. соч. С. 417-418.

94 Greer D. The Incidence of the Terror during the French Revolution. Cambridge, 1935.

95 Ревуненков В.Г. Цит. соч. С. 365.

96 История Франции. Т. 2. С. 73.

97 Ревуненков В.Г. Цит. соч. С. 418-419.

98 Черняк Е.Б. Времен минувших заговоры. М., 1994. С. 278.

99 Ревуненков В.Г. Цит. соч. С. 433.

100 Там же. С. 418.

101 Там же. С. 325.

102 Документы истории Великой французской революции. Т. 1. С. 311-314.

103 Сен-Жюст Л.А. Речи. Трактаты. СПб., 1995. С. 128.

104 Baudin P.-C.-L. Declaration sur les motifs d'après lesquels a été proposée, et les circonstances dans lesquels a été décretée par la Convention la loi d'amnistie du 4 brumaire de l'an IV, dont il a été le rapporteur. Paris, s.d. P. 3.

105 Манфред А.З. Великая французская революция. С. 198.

106 Там же. С. 199.

107 Матьез А. Термидорианская реакция. С. 9.

108 Собуль А. Цит. соч. С. 170.

109 См., например, речь Буасси д'Англа от 5 мессидора III года. Réimpression de l'Ancien Moniteur. T.25. P. 93.

110 Lefebvre G. La France sous le Directoire. Paris, 1984. P. 31.

111 Ревуненков В.Г. Цит. соч. С. 421.

112 Ревуненков В.Г. К истории споров о Великой французской революции. // Великая французская революция и Россия. М., 1989. С. 42.

113 Черткова Г.С. Гракх Бабеф во время термидорианской реакции. М., 1980. С. 92.

114 А.Собуль, напротив, рассматривает свобуду культов как "религиозную реакцию", которая "в немалой степени содействовала успехам контрреволюции". Собуль А. Цит. соч. С. 172.

115 Олар А. Политическая история французской революции. М., 1938. С. 607.

116 Некоторые действовавшие на бумаге ограничения, как, например, запрещение призывов к восстановлению монархии, за пределами Конвента мало соблюдались.

117 Матьез А. Французская революция. С. 527.

118 Gueniffey P. Op.cit. P. 17.

119 Текст относится